Ходжа Н. (hojja_nusreddin) wrote,
Ходжа Н.
hojja_nusreddin

Categories:

О.М. Ушакова, "Миф о Прокне и Филомеле в поэзии Т.С. Элиота" (мифологема соловья)

мифологема соловья, реализовавшая взгляды поэта на человеческую природу, непосредственно соотносится с текстом "Метаморфоз" Овидия.
Именно овидиевский вариант мифа о превращении Прокны и Филомелы в соловья и ласточку использует Т.С. Элиот в поэме "Бесплодная земля".



История мифологемы соловья в европейской словесности

- заслуживает специального освещения,
- ибо бытуют различные варианты мифа о происхождении соловья при невнятности исходного сюжета аттического мифа.
- Исторический экскурс необходим и потому, что отсутствие четкости сюжетной линии мифа
- объясняет неопределенность соотнесения Филомелы ... с конкретной птицей
- возникает вопрос: в кого же превратилась Филомела: в соловья или ласточку?
- Эта неясность отражается и в комментариях к произведениям Элиота.

В греческой мифологии
существуют 2 основных мифа о происхождении соловья:
- ионический и
- аттический.

В соответствии с ионическим мифом
- в соловья превращается Аэдона, супруга фиванского героя Зета.
- "Аэдона завидовала своей невестке Ниобе, жене Амфиона, имевшей многочисленное потомство.
- Она попыталась убить старшего сына Ниобы, но по ошибке убила своего собственного сына Итила.
- Из жалости к ней боги превратили несчастную в соловья, на что указывает имя героини…
- Существует и иная версия мифа об Аэдоне, убившей сына вместе со своей сестрой Хелидоной ("ласточкой"), обесчещенной мужем Аэдоны.
- Сестры были превращены Зевсом в ласточку и соловья" [10].

Этот мифологический сюжет впервые был представлен в "Одиссее" Гомера.
- Именно в "Одиссее" положено начало поэтического восприятия соловьиного пения как ламентации.
- Так, А.Н. Веселовский приводит пример из народной песенной традиции:
- "В греческой песенке соловей, когда опечален, не поет ни по утрам, ни пополудни,
- не садится на дерево с густою листвой, а когда приходит ему охота до песен, понижает голос,
- и тогда все знают, что он печалуется" [11].

У Гомера печальная песня соловья символизирует тоску и печаль Пенелопы:
"Плачет Аида, Пандарова дочь бледноликая, плачет;
Звонкую песню она заунывно с началом весенних
Дней благовонных поет, одиноко таясь под густыми
Сенями рощи, и жалобно льется рыдающий голос;
Плача, Итилоса милого, сына Зефосова, медью
Острой нечаянно ею сраженного, мать поминает" [12].

Следует заметить, что в этом мифе имя героини, превратившейся в соловья, имеет 1 корень со словом аэд (греческий поэт-сказитель):
- оба слова происходят от глагола петь.
- В оригинале гомеровской поэмы использовано не собственное имя, как в переводе В.А. Жуковского,
- а нарицательное имя "aedon"(соловей).
Таким образом, уже в начале европейской литературной традиции
- образ соловья ассоциируется с темой насильственной смерти, скорби,
- диссонирующих с великолепием весенней природы.
- Соловей становится также символом творческого начала, поэта, певца.


В аттической мифологии
соловей и ласточка
- являются превращенными в птиц сестрами - Прокной и Филомелой
- Одно из самых ранних изложений сюжета мифа, сохранившихся до наших дней,
- содержится в "Мифологической библиотеке" Аполлодора.
- Миф повествует о том, как фракийский царь Терей влюбился в сестру своей жены - Прокны.
- Пленившись красотой Филомелы и воспылав "нечистой страстью", он овладел ею.
- Затем отрезал ей язык и заточил ее.
- Филомела сумела передать своей сестре пеплос, в ткань которого она вплела тайное послание.
- Прокна разыскала сестру, убила Итиса, своего сына от Терея, накормив его мясом отца.
- Затем Прокна и Филомела бегут.
- "Узнав о случившемся, Терей схватил топор и кинулся их преследовать.
- Но сестры, едва не схваченные в городе Давлии, находящемся в Фокиде,
- взмолились богам, чтобы они превратили их в птиц, и
- Прокна превратилась в соловья. Филомела же в ласточку.
- Терей также превратился в птицу и стал удодом" [13].

Именно эта версия происхождения соловья будет доминировать в последующей литературной традиции.

В литературе Нового времени
в соловья, как правило, превращается Филомела.
- Р. Грейвс в книге "Мифы Древней Греции" считает версию, представленную Аполлодором, не соответствующей изначальному преданию.
- "Аполлодор и Овидий отмечают, что Прокна стала соловьем, а Филомела ласточкой,
- однако это лишь неловкая попытка исправить ошибку одного из греческих мифографов,
- утверждавшего, что Терей отрезал язык у Филомелы, а не у Прокны" [14]
- Сам же Р. Грейвс предлагает следующий вариант:
- "Прокна стала ласточкой, Филомела - соловьем, а Терей - удодом.
- Поэтому жители Фокиды говорят, что из-за страха перед Тереем в Давлиде и поблизости от нее не вьют гнезд ласточки и не поют соловьи.
- Оставшаяся без языка ласточка только пищит и летает кругами в небесах…
- Филомела же в образе соловья нашла убежище в Афинах, где непрестанно скорбит по Итису…" [15].

Остается лишь констатировать, что в последующей литературной традиции
- происходит постоянная взаимозамена имен Прокны и Филомелы,
- что объясняется особенностями генезиса этого сюжета.
- Возможно, что значение имени Филомелы сыграло в этой "смене масок" свою роль:
- героиня, "любящая петь", скорее ассоциируется с соловьем, чем с ласточкой.

Овидий
, на версию которого ориентировался Элиот,
- подробно излагающий перипетии мифа о Прокне и Филомеле в 6 книге "Метаморфоз",
- вообще не уточняет, в какую конкретно птицу превратилась Прокна и в какую Филомела.
"Но Кекропиды меж тем как будто на крыльях повисли.
Вправду - крылаты они! Одна устремляется в рощи,
В дом другая, - под кров. И поныне знаки убийства
С грудки не стерлись ее: отмечены перышки кровью"16.

Продуктивной для Элиота в тексте Овидия стала тема "нечистой страсти" [17]
- похоти, порождающей насилие, деструктивной энергии плотского влечения.
"И загорелся Терей, увидевши деву, пылает, -
Словно бы кто подложил огня под седые колосья
Или же лист подпалил и сено сухое в сеннице.
Дева прекрасна лицом. Но царя прирожденная мучит
Похоть; в тех областях население склонно к Венере" [18]

Интересно, что в овидиевской интерпретации мифа уже заложена
идея амбивалентности огня - как разрушающей (пламя страсти) и очищающей субстанции (огонь наказания).
- Прокна, взирая на позор и страдания сестры, восклицает:
"Факелы я разожгу, дворец запалю государев,
В самое пламя, в пожар искусника брошу Терея" 19.

Разрушительная и созидательная сила огня становится одной из центральных тем "Бесплодной земли".

У Элиота
в сборнике "Стихотворения" ("Poems", 1920) персонажи греческих мифов органично сосуществуют с одним из героев элиотовской мифологии - гориллообразным "мачо" Суини. Образ Суини - несомненно, сатирический тип, воплощение бездуховного, животного существования современного обывателя. Это дитя городской цивилизации с криминальными ухватками, естественной средой обитания которого являются злачные места и компания воров и проституток. В то же время живущий "основными инстинктами" Суини является воплощением естественного начала, хтонической энергии первоэлементов органической жизни. Не случайно в мифологический фон сцены в заведении сомнительного толка в стихотворении "Суини эректус" ("Sweeney Erect", опубликовано в "Арт энд Леттерз" летом 1919 года) вплетены фигуры Ариадны, Навзикаи и Полифема.

На первый взгляд соединение столь разных персонажей случайно, особенно вызывает недоумение объединение имен Навзикаи и Полифема. Тем не менее все это герои одного семантического ряда, воплощающие так или иначе тему неразделенной страсти.
"Изобрази Эола в тучах,
Стихий ему подвластных ярость,
Всклокоченную Ариадну
И напряженный лживый парус" 20.

Миф об Ариадне - это история поруганной любви; именно этот сегмент мифа в овидиевской трактовке используется здесь Элиотом. Овидий в 8 книге "Метаморфоз" акцентуирует момент коварства и предательства:
"И не замедлил Эгид, Миноиду похитив, направил
К Дии свои паруса, где спутницу-деву, жестокий,
Бросил на бреге…" 21.

Эротическая напряженность
первых строф "Суини эректуса" усиливается включением образа Полифема. У Овидия циклоп Полифем в продолжение феокритовской традиции является охваченным неразделенной страстью к нимфе Галатее. В нем бушует первобытная сила архаического Эроса, обладающая мощной производительной энергией и одновременно несущая гибель и разрушение.
Охваченный ревностью к Акиду, циклоп восклицает:
"Я пламенею, во мне нестерпимый огонь взбушевался, -
Словно в груди я ношу всю Этну со всей ее мощью
Перенесенной в меня!" 22.

Хтоническая мощь первобытных страстей иссякла, остались животные инстинкты
"прямоходящего" Суини, реализующиеся не на фоне величественных пейзажей, а в публичном доме. Ироническую тональность эпизода, возможно, усиливает и имя Навзикаи, одной из наиболее светлых идеальных героинь греческой мифологии 23.
Автор примечаний к русскому изданию Элиота 1971 года В. Муравьев замечает:
"Полифем и Навзикая - абсурдно-ироническая параллель к бытовой ситуации стихотворения, соединение совершенно чуждых друг другу персонажей" 24
.

В то же время Навзикая в определенной степени воплощает мотив неразделенной любви к Одиссею 25, что сближает ее с Ариадной и Полифемом. То, что имена Полифема и Навзикаи заключены в скобки и вклиниваются уже в современную ситуацию, усиливает элемент смешения разных временных пластов в переходный момент от сна к бодрствованию.

Американская исследовательница Л. А. Кадди высказывает следующее мнение:
"Идентификация Полифема и Навзикаи и Суини и женщины на кровати вызывает в воображении ужасных одноглазых великанов и чистую романтическую любовь, в настоящее время они искажены и используются как сопоставление современному бессилию мужчин и истерии женщин" 26.

Следуя логике гендерного исследования, Л. А. Кадди предполагает следующее завершение взаимоотношений Суини и объекта его страсти:
"Элиотовская аллюзия к Ариадне, которая была покинута Тезеем, и к Навзикае, чья любовь к Одиссею осталась без внимания, подразумевает, что и дама на кровати также будет брошена Суини" 27.

Производительная семантика, связанная с образом Суини, реализуется в стихотворении "Суини среди соловьев" ("Sweeney Among the Nightingales"), впервые опубликованном в "Литтл ревью" в сентябре 1918 года. Интересно, что это название синтаксически аналогично подзаголовку "Любовной песни Дж. Альфреда Пруфрока", имеющемуся в рукописи: "Пруфрок среди женщин" 28.

Все комментаторы отмечают, что Элиотом используется жаргонное значение слова "соловей" (nightingale) на английском языке - "шлюха".
Действие разворачивается в ресторане, где Суини проводит время в окружении двух девиц, Рашели и "некой дамы в испанском плаще".
Стихотворение предваряли 2 эпиграфа: крик умирающего Агамемнона из "Орестеи" Эсхила и цитата из анонимной пьесы времен Шекспира:
"Что мне говорить о Соловье? Соловей поет о грехе прелюбодеяния"

--(Элиот, с. 43)

Элиот использует античную трактовку образа соловья, что отвечает его стремлению вернуться к истокам европейской культурной традиции.
Его соловьи - это жертвы прелюбодеяния, которые, побуждаемые жаждой мщения, совершили еще более тяжкое злодеяние - убийство ребенка.
Следовательно, соловей у Элиота, существо женского рода, что также соответствует античной традиции.
"Следует отметить тот факт, что соловей в древнегреческой песенной традиции всегда женского рода в отличие от соловья мужского пола в средневековой традиции трубадуров, который, условно говоря, является певцом любви.
Это не означает, что жалобные и любовные песни несовместимы: в реальности они были постоянно взаимозаменяемы в греческой традиции…
Дело в том, что соловей извлекает из своего сердца беды, связанные как с любовью, так и со смертью…" 29.

В английской литературной традиции
преобладает средневековый вариант мифологемы "соловей": соловей как символ истинного музыканта и поэта (например, Филомела в поэзии XVII-XVIII веков 30).
Соловей часто является воплощением совершенной любви, в частности, можно говорить о влиянии арабской поэзии (например, использование сюжета о соловье и розе 31) и др.

В то же время вне зависимости от избранной традиции, пение соловья, как правило, окрашено печальными интонациями (соловей, оплакивающий Итила в "Атланте в Калидоне" А.Ч. Суинберна; "реквием высокий" соловья в "Оде соловью" Д. Китса и т.п.).

Элиот возвращается к античной поэтической традиции. Соловей и ласточка в ней - и жертвы, и убийцы. Их страдания и злодеяние - результат страсти как явления, нарушающего гармонию, предписанные правила жизни 32 .

"Соловьи" Элиота - не только объекты грязных вожделений, они сами способны на преступление.
" У нее и у леди в испанском плаще
Сегодня зловеще-таинственный вид
Усталый мужчина чует худое
Отклоняет предложенный ими гамбит" (Элиот, с. 44)

Миф об убийстве Агамемнона не случайно переплетается с мифом о Филомеле и Прокне. Атрида убивает его супруга, Клитемнестра. В этом мифе также тесно переплетено прелюбодеяние, насилие (Клитемнестра и Агамемнон, Агамемнон и Кассандра) и детоубийство (жертвоприношение Ифигении, кровавая трапеза Фиеста). Агамемнон, как и Терей, расплачиваются за грехи - как за свои, так и за грехи своего рода. Еще в античности Прокна ставилась в 1 ряд с героинями-"злодейками", в частности с Медеей. В произведении из "Латинской антологии" Прокна является одной из 10 жертв любви, предлагающих казнить спящего Амура "привычным" ей способом.
"Тут-то, скользнув из пропастей Дита, его обступили
Души, которых когда-то терзал он жестокою страстью.
"Вот он, вот мой охотник! связать его!" - Федра вскричала.
Злобная Сцилла в ответ: "По волосу волосы вырвать!"
"Нет, изрубить на куски!" - Медея и сирая Прокна…"33.

Кадди в уже цитированной монографии полагает, что преобладающие в поэзии Элиота данного периода мифологические образы "злодеек", женщин истерического типа, и миф об Агамемноне являются "объективным коррелятом" его взаимоотношений с первой супругой, Вивьен Хей-Вуд (Vivienne Haigh-Wood, брак заключен 26 июня 1915 года).

"Соловьиный" мотив непосредственно вплетен в эпизод убийства в "Агамемноне" Эсхила. Хор сравнивает плач Кассандры, предрекающей гибель Агамемнона и провидящей свою судьбу, с ламентациями соловья.
"Богом объятая, что, иступленная,
Зришь впереди, душа? Что поешь? Смерть свою! Серый
Так соловей зовет: "Итис мой, Итис где?"
Стонет он долгий век; но не насытится
Песнию грусть-тоска"34.

Соловьиное пение у Элиота не окрашено в обычные поэтические тона, суровость классического мифа противопоставлена романтической трактовке соловьиных трелей. Страсть выступает как похоть, порок, а не как пленительная чувственность или возвышенная любовь.
"А за углом поют соловьи
У монастыря Иисусова Сердца,
Поют, как пели в кровавом лесу,
Презревши Агамемновы стоны,
Пели. Роняя жидкий помет
На саван, и без того оскверненный"

-- (Элиот, с. 44)

Мотив нечистоты сопровождает соловьиную тему и в "Бесплодной земле". Этот аспект также является элементом мифа 35. И соловьи, и Агамемнон (девицы и Суини с угрюмым незнакомцем) у Элиота являются зеркальным отражением друг друга, все они отмечены печатью преступления и порока и все равно достойны сожаления.

Феминистский взгляд на ситуацию, представленный в исследовании Л.А. Кадди, подтверждает тезис о том, что поэтическое произведение мастера содержит в себе неограниченные возможности интерпретации, которые могут открываться с течением времени.
"Миф о соловье, как и легенда об Агамемноне - серьезное предостережение всем мужчинам. Опасения реванша женщины за все отпущенные мужчине природой преимущества - секс, жажда приключений, стремление к знанию - и способы, с помощью которых он реализует свои инстинктивные требования, подкрепляются мифом о соловье, еще одним элиотовским образом существования в преисподней бесплодной земли. Греческий миф вселяет ужас, как в мужчин, так и в женщин"36.

Нерасторжимость Эроса и Танатоса
является одной из определяющих тем стихотворения. Фигура Суини рисуется в мрачных тонах, он предстает как "страж роговых ворот" ("And Sweeney guards the horned gate"). Роговые ворота находились в Аиде:
"Двое ворот открыты для снов: одни роговые,
В них вылетают легко правдивые только видения…"37.

Все образы зловещего пейзажа, функционально соответствующие репликам трагического хора, одной из задач которого было создание определенной атмосферы, являются приметами топографии загробного мира в античной мифологии: пес, охраняющий ворота, река Океан и т.д. Все образы многозначны, так Орион и Пес - это не только созвездья, но и мифологические персонажи (фигура Ориона, например, также связана с темой насилия, по одной из версий мифа он погиб, т.к. совершил насилие над гиперборейской девой Опис), Ворон - универсальный поэтический символ смерти с богатой литературной биографией и т.д. Персонажи стихотворения напоминают скорее тени. "Murderous paws" ("окровавленные руки", "руки - убийцы", в русском переводе это значение теряется) Рашели также воскрешают в памяти целый ряд литературных аллюзий помимо Прокны и Клитемнестры 38. Сумрачный образный ряд, стоны царя Агамемнона, "окольцовывающие" текст, используются не только как символы "заката Европы", гибельности современного образа жизни. В соответствии с представлениями ритуально-мифологического научного направления, влияние которого очевидно в "Суини среди соловьев", смерть неразрывно связана с рождением. Суини, закусывающий в обществе девиц (бананы, фиги, виноград также обладают производительной семантикой), - это олицетворение вечного круговорота воспроизводства жизни.

"… Еда в представлении первобытного общества сливается с актами рождения и смерти … нет возможности, без чисто научной условности эти образы друг от друга отделить. В свою очередь, акты еды - смерти - производительности неразрывным узлом связаны с окружающей природой; смерти как чего-то конечного, завершенного нет, а есть исчезновение, одновременное появлению… Подземность есть всегда рождающее начало, а рождающее - подземное; перевеса одного над другим нет, так как в мышлении нет предпосылок к расчленению событий во времени" 39.

Суини пирует и правит, являясь одновременно потенциальной жертвой; это и герой времени, и вечно возрождающееся органическое начало мира.

В "Бесплодной земле" образ Филомелы является сквозным. Во 2 части "Игра в шахматы" изображение метаморфозы Филомелы является частью роскошного интерьера.
"А над доской старинного камина,
Как бы окне, ведущем в сад, виднелись
Метаморфозы Филомелы, грубо
Осиленной царем фракийским; все же
Сквозь плач ее непобедимым пеньем
Пустыню заполнявший соловей
Ушам нечистым щелкал: 'Щелк, щелк, щелк'"

-- (Элиот, с. 51)

Формально напоминая софистическую экфрасу, эта картина или фреска является метафорическим выражением основной темы 2 части "Бесплодной земли", выполняющим функцию гамлетовской "Мышеловки". Основной персонаж - собирательный образ женщины, несчастная судьба которой обусловлена темной энергией плотского влечения, насилием и в конечном итоге бесплодием в метафизическом смысле.
"Во 2 части "Бесплодной земли" перед нами пример того, как поэт трансформирует свой материал в искусстве. "Игра в шахматы" сфокусирована на женщинах. Выбрав отмеченные роковой печатью женские характеры из искусства, истории, мифологии и современной жизни, Элиот создает кубистический образ женщины, портрет со множеством перспектив женщин на бесплодной земле, опустошенных женщин в истории и жизни" 40.

Все составляющие этого женского портрета могут быть заключены в рамку картины, изображающей миф о Филомеле. Соловей греческого мифа имеет в данном случае архетипическое значение. Филомела является тем самым "зверьком" , в данном случае птицей, который у Д. Фрэзера является перводвигателем душевных порывов примитивного человека.
"Дикарь объясняет стихийные силы природы действиями живых существ, присутствующих в них или стоящих за ними. Так же он объясняет и явления самой жизни. Если животное живет и двигается, это полагает он, происходит только потому, что внутри его сидит человек или зверек, который им движет. Этот зверек в животном, этот человек внутри человека есть душа" 41.

Первоначально Элиот намеревался назвать 2-й эпизод поэмы "В клетке" ("In the Cage"). Представленный ряд образов полностью помещается в "клетку Филомелы", в замкнутое пространство собственной судьбы.
"Любое отношение к архетипу, переживаемое или просто именуемое, "задевает" нас; оно действенно потому, что пробуждает в нас голос более громкий, чем наш собственный. Говорящий праобразами говорит как тысячью голосов, он пленяет и покоряет, он поднимает описываемое им из однократности и временности в сферу вечносущего, он возвышает личную судьбу до судьбы человечества и таким путем высвобождает в нас все те спасительные силы, что извечно помогали человечеству избавляться от любых опасностей и превозмогать даже самую долгую ночь" 42.

"Кубистическую" женщину Элиота составляют Дидона, Клеопатра, Ева, Гертруда, Офелия и т.д. Все эти женщины так или иначе были соблазнены, преданы, подвергнуты насилию и в конечном итоге потерпели полное крушение своих надежд, погибли или духовно, или физически
. Коллективный портрет создается Элиотом с помощью аллюзий, источники которых частично указываются им в комментарии к поэме. Так, первая строка этой части поэмы - "The Chair she sat in, like a burnished throne" 43 - буквально повторяет стих из описания роскошного ковчега Клеопатры из "Антония и Клеопатры" У. Шекспира "The barge she sat in, like a burnished throne" 44. Будуар безымянной элиотовской героини напоминает также и покои Дидоны у Вергилия, и прелестную комнату Белинды из "Похищения локона" А. Поупа 45.

Композиционно "Игра в шахматы" делится на 2 части, и соответственно в каждом из фрагментов действует героиня, современница поэта. В первом случае это безымянная дама из высшего общества, на что указывает роскошь, созданная несколькими поколениями. Образ героини 2 части, Лил, вырисовывается из разговоров двух ее приятельниц, беседующих в пабе. Лил - типичная представительница городской бедноты, несущая на себе тяготы своего времени и своего пола. Несмотря на различный социальный статус и образ жизни, эти персонажи вписываются в обозначенную мифологическую парадигму. Будуар первой является золоченой клеткой, из которой не может вырваться ее душа. Она заперта в душном пространстве собственных желаний и одиночества. Она существует на грани безумия и смерти. Не случайно героиня спрашивает у своего собеседника, чей статус четко не определен (муж, любовник, приятель?): "Ты жив еще?"

Исследователь А.А. Аствацатуров рассматривает подобное существование как "смерть-в-жизни":
"Элиот иронически интерпретирует миф, давая понять читателю, что метаморфозы Филомелы и Прокны не приносят им освобождения от страдания. Героини переживают возрождение-в-смерть. Их превращение оказалось чисто внешним" 46.

Нервозные, сбивчивые реплики героини ритмически построены как птичьи трели:
"Speak to me. Why do you never speak? Speak.
What are you thinking of? What thinking? What?
I never know what you are thinking. Think"

-- (Eliot, р. 67)

Она ищет выход из лабиринта своего существования.
"Что мне делать?
С распущенными волосами выбежать
На улицу?"

-- (Элиот, с. 52)

Именно эта ремарка - "hair down" - характеризует внешний вид Офелии в сцене безумия.

Портрет Лил, хотя сама она не участвует в эпизоде, вырисован довольно подробно, что подчеркивает черно-белую, шахматную контрастность сцен, являющихся зеркальным отражением друг друга. Нам известны ее имя и имя ее мужа, внешность, возраст, матримониальный статус, количество детей и т.д. И построение сцен, и образы женщин выстроены по контрасту: ухоженная, судя по описанию туалетного столика, призрачная леди и изможденная, беззубая Лил; первая страдает от того, что ей не с кем поговорить, Лил обременена многочисленным семейством; рафинированный диалог обремененных культурой людей и бытовое просторечье; игра в шахматы и горячий окорок и т.д. Но 2 эти разные фигуры являются вариантами одной и той же мифологической судьбы. Стоны несчастного соловья прорываются через подробности быта. Финальные реплики эпизода, являющиеся прощальными словами Офелии 47, сводят воедино все женские образы, представленные в "Игре в шахматы".
"Доброй ночи, леди, доброй ночи, прекрасные леди,
доброй вам ночи",

- все раскланиваются со всеми: Билл, Лу, Мей, истеричная прелестница, которая-таки вышла на улицу с распущенными волосами, Лил, Офелия, да и сам Элиот отдает дань вежливости всей компании прекрасных дам. Финальные строки 2-й части "Бесплодной земли" вводят в поэму тему смерти от воды, которая будет развиваться в двух последующих частях.
Сквозь конкретику и типичность образа Лил просвечивают тропы мифа о Филомеле и Прокне. Почти все элиотоведы, комментирующие этот эпизод, указывают на то, что Лил, принимающая контрацептивные пилюли, соотносится с Прокной/Филомелой, убивающей своего ребенка. Так, тема разрушительной энергии желания переходит в тему бесплодия, центральную тему "Бесплодной земли".

В соответствии с ритуальным мышлением, описанным в книге Д. Фрэзера "Золотая ветвь", благополучие людей, животных, растений, плодородие почвы зависит от дееспособности тех, кто владеет землей. Таким образом, с мифологической точки зрения женское начало отождествляется с землей, бесплодие женщины эквивалентно бесплодию земли. А отсутствие естественных гармоничных отношений между людьми является одной из причин всеобщего упадка, универсальной деградации.

В 3-й части поэмы, "Огненная проповедь", вновь появляется трель Филомелы/Прокны:
"Щелк щелк щелк
Упрек упрек упрек
Осиленной так грубо.
Терей

-- (Элиот, с. 55)

Если в предыдущей части акцентуировались такие аспекты мифологического комплекса, как страсть/инстинкт, страдание/истерика, детоубийство/бесплодие, то в "Огненной проповеди" на первый план выходит тема насилия и насильственной смерти, заложенная в прасюжете. Наиболее отчетливо эта тема развивается в последнем эпизоде, ведущими образами которого являются
- 3 дочери Темзы. Они также соответствуют:
- 3 дочерям Рейна, русалкам из оперной тетралогии Р. Вагнера "Кольцо нибелунга" 48;
- 3 теням из 5 песни "Чистилища" в "Божественной комедии" Данте, нашедшим свою смерть в воде и т.д.

Мотив русалки неожиданно пересекается с греческим мифом о соловье
. Как правило, в различных мифологиях русалки - это девушки, умершие неестественной смертью - в результате убийства или самоубийства, часто в результате несчастной любви или насилия49 . Иногда русалки отождествляются с поющими сиренами 50. Все эти образы так или иначе представляют собой художественную реализацию проблемы нерасторжимости порока и преступления, столь значимую для античной трактовки мифа о Прокне и Филомеле. Все персонажи этого ряда воплощают важную для 3-й части тему "нечистого огня" человеческих страстей и очищающего огня страдания, "чистилища".

Образы мифа о Филомеле и Прокне возникают еще раз в финальных строках текста поэмы "Бесплодная земля": "Quando fiam uti chelidon - О ласточка, ласточка" (Элиот, с. 63). Это и отсылка к предшествующим эпизодам своего собственного произведения, как и соловьиный катрен из 3-й части, и цитата, источник которой указывается в автокомментарии к поэме. Приведенный фрагмент является частью строки заключительной строфы поэмы "Ночное празднество Венеры" ("Pervigilium Veneris").
"В пышной тополевой сени Филомела вторит им.
Верь, любви волненье слышно в мелодичной песне уст
И на варвара-супруга в ней не сетует сестра.
Вот запела. Мы умолкли. Где же ты, весна моя?
Словно ласточка, когда же перестану я молчать!" 51.

Это "героикомическое прение Весны" входило в так называемую "Латинскую антологию", основу которой составил "Саммазиевский сборник". Это рукопись, открытая около 1615 года французским филологом Клавдием Саммазием, включающая обширный свод стихотворных произведений, составленная примерно в начале 6 века. "Латинская антология" пользовалась большой популярностью в Англии на рубеже веков, чему способствовал роман У. Пэйтера о предполагаемом авторе "Ночного празднества Венеры".

Экстатический гимн могучей богине, правящей всем миром, призывающий полюбить всех "нелюбивших", космические масштабы этого празднества любви снимают все трагические противоречия, примиряют всех и вся.
"А сама богиня правит и рассудком и душой,
Проникая в нас дыханьем сил таинственных своих.
Через небо, через землю, через ей подвластный Понт
Напоила семенами непрерывный жизни ток,
Чтобы мир пути рожденья своего познать сумел.
Пусть полюбит нелюбивший; кто любил, пусть любит вновь!" 52.

Тема непрерывно возрождающейся жизни коррелирует со смутными надеждами короля-Рыбаря на наведение "порядка" в своих землях и вносит оптимистическую ноту в финал "Бесплодной земли". Таким образом, корректируется эксплуатируемая ранее трагическая напряженность мифа, появляется также заложенный в греческом сюжете примиряющий пафос метаморфозы. Душа покидает страдающую плоть и освобождается от всех телесных тягот.

Вместе с тем необходимо обратить внимание на то, что строка из "Ночного празднества Венеры" непосредственно следует за цитатой из "Божественной комедии" Данте:
"И скрылся там, где скверну жжет пучина"

-- ("Чистилище", 26 песнь).

Эта же интертекстуальная связка является концептуально значимой в первоначальном варианте "Любовной песни Дж. Альфреда Пруфрока" ("Пруфрок среди женщин"). 147 и 148 строки 26 песни "Чистилища" являлись эпиграфом "Любовной песни", впоследствии они были заменены словами Гвидо ди Монтельфетро из 27 песни "Ада".

Элиот неоднократно обращался к фигуре провансальского поэта Арнальда Даньеля, появляющегося в финале 26 песни и скрывающегося в огненной пучине, очищающей грехи. Арнальд находится в круге 7 чистилища, месте нахождения сладострастников. Именно его слова - "Ara vos prec" ("Он просит вас…") - станут названием стихотворного сборника Элиота, изданного в 1920 году.

В 17 песне "Чистилища" Вергилий излагает учение о любви как источнике всякого добра и зла и поясняет градацию кругов "Чистилища":
"…Любовь – начало
Как всякого похвального плода,
Так и всего, за что карать пристало" 53.

Вергилий рассуждает о зле, как "предмете любви" и о "трояком виде" этого зла. В первых 3-х кругах карается любовь к "чужому злу", т.е. "зложелательство" (гордость, зависть, гнев), 4-й круг чистилища символизирует недостаточную любовь к истинному благу (уныние), Круги 5,6,7 - чрезмерную любовь к ложным благам (корыстолюбие, чревоугодие, сладострастие). Симптоматично, что на выходе из 3-го круга, в котором находятся гневные, в воображении Данте возникает образ Прокны:
"Жестокость той, которая телесный
Сменила облик, певчей птицей став,
В моем уме вдавила след чудесный"

-- ("Чистилище", Песнь 17).

Содержащийся в тетради-рукописи первоначальный вариант эпиграфа "Любовной песни Дж. Альфреда Пруфрока" обозначает тему любви, алкающей "пустых отрад", тему плотского вожделения как одну из основных тем поэмы. Кульминацией ее развития стал фрагмент, не вошедший в опубликованный окончательный вариант поэмы, под названием "Ночное бдение Пруфрока" ("Prufrock's Pervigilium"). "Ночное бдение Пруфрока" представляет собой поэтический фрагмент, располагавшийся между 72 и 73 строками "Любовной песни Дж. Альфреда Пруфрока". В настоящее время он опубликован в сборнике "Фантазии мартовского зайца" ("Inventions of the March Hare", 1996). Это современный, урбанистический вариант латинского текста "Ночное празднество Венеры". Всеобщий космический праздник любви, "непрерывный жизни ток" трансформируются в скрытый эротизм, подавленные желания Пруфрока. Блуждания по городу героя, всматривающегося в женские силуэты на улицах, его бессонница, темное пространство комнаты, заполненное ночными фантазиями, являются пародийной парафразой языческого гимна:
"Без помехи жаждет каждый брачный заключить союз".

Приведем отрывок из "Ночного бдения Пруфрока" с подстрочным переводом:
Аnd when the dawn at length had realized itself
А когда рассвет в конце концов очнулся
And turned with a sense of nausea, to see what it had stirred:
И вернулся с ощущеньем отвращения увидеть, что же привело в движенье
The eyes and feet of men -
Ноги и глаза мужчин -
I fumbled to the window to experience the world
Я пробрался ощупью к окну, чтобы взглянуть на мир
And to hear my Madness singing, sitting on the kerbstone
И услышать, как поет мое Безумие, сидя на бордюре,
[A blind old drunken man who sings and mutters,
[Пьяный слепой старик поет, бормочет
With broken boot heels stained in many gutters]
В башмаках со стоптанными задниками, в грязи сточных канав]
And as he sang the world began to fall apart…
Пока он пел, мир начал распадаться…54

Латинское "Ночное празднество Венеры" заканчивается всепобеждающей песней любви певчих птиц, "Ночное бдение Пруфрока", - бормотанием "пьяного чудовища", олицетворяющего безумие, душевный мрак и психологические комплексы героя. Звуки пьяной песни слепого бродяги пародируют соловьиные трели на рассвете.

Выступающий из темноты издевательский призрак напоминает безобразного слепого из "Госпожи Бовари" Г. Флобера, с которым Элиота сближают не только эстетические взгляды. Оба художника не приемлют как романтизм в искусстве, так и романтическую модель поведения в реальности. Для них характерно особенное чутье на пошлость и фальшь живущих в обществе стереотипов, в том числе на романтизацию адюльтера. Эмма мечтала о герое-любовнике, "слезах и поцелуях", "челнах, озаренных лунным светом", "соловьином пении в рощах" и т.д. В действительности вместо пения соловья ее сопровождает вопль слепого бродяги.
"Голос его, вначале слабый, как у новорожденного, постепенно становился пронзительным. В ночной темноте он звучал тягучим нечленораздельным воплем какого-то непонятного отчаяния. Что-то бесконечно одинокое было в этом щемящем звуке, как бы издалека доходившим до слуха Эммы сквозь шум деревьев, звон бубенцов и тарахтенье пустого кузова. Он врывался к ней в душу, как вихрь врывается в глубокую теснину, и уносил ее на бескрайние просторы тоски" 55.

Пруфрок, чьи "нервы спроецированы на экран" (Элиот, с. 22), не питает иллюзий, его романтические порывы, едва возникнув, погибают. В его "соловьиной роще" дамы "тяжело беседуют о Микеланджело", хихикает швейцар, завывает пьяница, поют русалки. В поэзии Элиота соловьи лишены привычной для современного читателя романтики. Поэт счищает позолоту времени с древнего мифа, обнажая его темные корни, теряющиеся в глубинах первобытного хаоса.

Примечания
...
17. В аттической сказке "Соловьиные песни" Прокна, превращенная в соловья, рассказывает своему племяннику Кекропу, сыну Эрехтея, свою печальную повесть, подчеркивая, что именно страсти сгубили всех персонажей этой трагической истории.
(цит. по: Зелинский Ф.Ф. Сказочная древность Эллады: Мифы древней Греции. М., 1993. С. 299-300).

31. "Соловей еще сильнее прижался к шипу, и острие коснулось наконец его сердца. И все тело его вдруг пронзила жестокая боль. Все мучительнее и мучительнее становилась боль, все громче и громче раздавалось пенье Соловья, ибо он пел о любви, которая обретает совершенство в Смерти, о той Любви, которая умирает в могиле"
-- (Уайльд, Избр. произв. т. 1, М., 1993, с. 246)

32. Квинт Гораций Флакк: "Вьет гнездо и зовет жалобно ласточка:
"Итис, Итис, вернись!" Прокна злосчастная
Опозорила род местью кровавою
Сладострастному варвару".

Публий Овидий Назон: "Только б вину искупить, под стропилами крыш хлопотливо
Ласточка, грешная мать, гнездышко птенчикам вьет"
(Античная лирика. М., 1968. С. 416, 449).
Пентадий: "Стон Филомелы летит, недостойной, по Итису - сыну,
Что на съедение дан, стон Филомелы летит"
(Поздняя латинская поэзия. М., 1982. С. 453).

34. Эсхил. Трагедии, Пер Вяч. Иванова. М., 1989. С. 107. Образ преступной и несчастной Прокны в ранней трагедии "Просительницы". Убегающие от преследований Египтиадов, сестры Данаиды сравнивают свой удел с судьбой Прокны.
_______________________________________________________
Известия Уральского государственного университета. – 2001. – № 21. – С. 17-33.
http://proceedings.usu.ru/?base=mag/0021(03_11-2001)&xsln=showArticle.xslt&id=a03&doc=../content.jsp
Tags: вергилий, гомер, гораций, греция, миф, символизм, соловей
Subscribe

Posts from This Journal “греция” Tag

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 13 comments

Posts from This Journal “греция” Tag