Ходжа Н. (hojja_nusreddin) wrote,
Ходжа Н.
hojja_nusreddin

Categories:

Е.С. Яковлева, "К Описанию Русской Языковой Картины Мира"


Вводные замечания

Данная статья преследует 2 цели
:
1. ввести читателя в круг проблем, связаныx с описа­нием языка под углом зрения “картины мира” [1],
2. показать ключевые для русской языковой картины мира моменты.
- к каким, по нашему мнению, относятся:
--- концептуализация личностного начала в русской лексике и грамматике и
--- качественная спецификация времени.

О понятии "языковая картина (или модель) мира"

В философии "картиной мира" называют
:
- “совокупность предметного содержания, которым обладает человек” (Ясперс) и
- выделяют 2 картины мира:
--- чувственно-пространственную и
--- духовно-культурную.

В качестве (рабочеe определениe) языковой картины мира предлагаем понимать
:
- схему восприятия действительности,
--- зафиксированную в языке и
--- специфическую для данного языковою коллектива
- т.о., языковая картина мира — это своего рода "видение мира через призму языка"

“Oбраз мира, запечатленный в языке, отличается от научной картины мира”

- (Постовалова)
- Пример (В.В. Виноградов): "Солнце 'село' или 'поднялось' (восход, закат)"
- вопреки научным знаниям, опираясь на наше непосредственное восприятие.
- языковое отражение картины мира носит донаучный характер:
- в нашем словоупотреблении легко можно заметить следы мифопоэтического, архетипического мышления.
- (Ср.: "подножье горы, устье реки, горный хребет, рукава реки"
- пространство "очеловечивается", описывается с помощью "антропоморфного кода" (Топоров)

Вопрос о "наивных" языковых интерпретациях реалий

- имеющих научные дефиниции
- как практически важный и требующий решения
- был осознан в первую очередь лексикографами.
- В работе Ю.Д. Апресяна “Образ человека в языке: Попытка системного описания”
- представлен анализ эмоциональной лексики русского языка
- в плане "наивного" языкового мировоззрения, своего рода "наивной психологии"[2].

Пример: культурныe мотивации словоупотребления эмоций

- при традиционном подхо­де их невозможно заметить
- для языковой концептуализации эмоций важно их отношение к идее света
--- “положительные эмоции, как "любовь, радость, счастье, восторг" концептуализируются, как "светлые",
--- а "отрицательные" эмоции, как "ненависть, тоска, отчаяние, гнев, бешенство, ярость, страх", как "темные"
- примеры световой мотивации (опреде­ляющей слово-употребление):
а. свет: "Свет любви, Глаза светятся/сияют от радости/от любви, Глаза светятся любовью, Её лицо озарилось от радости, Радость осветила её лицо"
б. тьма: "Глаза потемнели от гнева, Он почернел от горя, Черный от горя"
- Нельзя "потемнеть от радости" или "озариться от гнева"
- Мотивацию идеей света мы отнесли к разряду культурных
- Истоки такого рода мотивации могут быть неочевидны­ми и неясными
--- без апелляции к истории языка и культурных представ­лений носителей языка
--- Остановимся на этом вопросе.

Языковая картина мира, как процесс

Пример - слово "свhтъ"

1. слову "свhтъ" и производным от него отво­дится несколько страниц большого (сло­варного) формата
- в "Материалах для словаря древнерусского языка" И.И. Срезневского
2. Подавляющее большинство производных в современном языке утрачены:
--- свhтьловати ('освещать, просвещать'),
--- свhтьлитися ('светиться, сиять'),
--- свhтьлотворити ('наполнять светом духовным'),
--- свhтьло"дрьн|и ('снегом указывающий путь')
3. как утрачена (или существенно редуцирована) идея "божественной природы" света.
- ведь свет и свят, как показал В.И. Топоров, относятся к одному и тому же праславянскому корню "svęt".
- "самая стихия света есть божество, не терпящее ничего тёмного, нечистого,
- в позднейшем смысле — греховного.
- Поня­тия светлого, благого божества и святости неразлучны…
- Так, от санскр. div — светить, блистать, играть лучами образова­лось
--- греч. Ζευς (род. Διός),
--- лат. Deus — Бог (divus — божественный, святой)" (Дьяченко)
4. Т.о., "световая" мотивация эмоций — это историческая память языка о слове (концепте) и его семантическом ареале.

Языковая картина мира — это динамический процесс во времени

1. языковые концепции формируются фрагментарно и постепенно:
- одни - выявляются; другие — затемня­ются
- в результате, слово-употребле­ние кажется порой не мотивированным
- (недаром Гумбольдт о языковом мышлении говорил как о "внутренней форме языка")
- исследо­вание следует обратить "вглубь" времени

2. Пример: наречия-интенсификаторы, группирующиеся вокруг слова очень:
- "ужасно, страшно, жутко (разг.), весьма, удивительно, необычайно" и др.
- для носителей русского языка сочетания типа "ужасно (страшно, жутко) красивый" не кажутся cтран­ными
- но во многих других языках им нет аналогов.
- выбор в качестве интенсификаторов таких наречий кажется не мотивирован­ной языковой прихотью
- Однако историческое исследо­вание объясняет сегодняшний вы­бор:
--- в церковнославянском (культовом!) языке слова "оужасъ", "страхъ"
--- значили "удивление, изумление, исступление, вдохновенное состояние, благоговейный страх".
--- "Страшный" в церк.-слав. - "внушающий почтение, благоговение, удивительный, чудный, величественный, чрезвычайный, безмерный"</font>
- Названия религиоз­ных (экстатических) чувств [3] (совмещаю­щих противоположные оценки)
- в совре­менном языковом сознании, преломляются в какую-либо одну оценоч­ную плоскость:
--- так, "чаять" понимается, скорее, в плане "надежды", чем в плане "опа­сения"
- Но именно "экстатичность" церк.-слав. "страха" и "ужаса" мотивируют их сегодняшнее словоупотребление.
- эти слова передают идею "интенсификации" в чистом виде, без какой-либо примеси "качества"
--- этим они отличаются oт таких синонимов, как "необычайно, удивительно, потрясаю­ще"
--- последние - в силу наличия семантики 'удивление' - не используются относитель­но 1-го лица
--- ср. "Ужасно рад вас видеть" при невозможности "Поразительно рад вас ви­деть"

Универсальное и национально-специфичное в языковой картине мира

Известно, что "носители разных язы­ков могут видеть мир немного по-разно­му, через призму своих языков" (Апресян). По слову философа: "границы моего язы­ка определяют границы моего мира". На эту тему еще из университетских курсов каждому филологу известна гипотеза лингвистической относительности Сэпира-Уорфа — "концепция, согласно кото­рой структура языка определяет структу­ру мышления". Чтобы задать круг ассоциаций на тему "лингвистичес­кая относительность", приведем хрестома­тийный пример:
о разработанности ЛСГ 'снега' в языке, для которого идея "снега" чрезвычайно важна, в эскимосском. Та­ким образом, говорящий на этом языке просто обязан, в целях правильного выбо­ра слова-названия снега, различать такие оттенки и нюансы, для которых в других языках нет специальных обозначений.

Другой, менее экзотичный пример. Мы знаем, что для англо- и франкофонов составляет определенную трудность упот­ребление русских глаголов "идти" и "ехать", поскольку в их родном языке идея транс­портного средства в подобных случаях никак не выражается. В [Гак] читаем:
"Объ­ективно существующее различие между движением человека пешком и с помо­щью транспорта отражается в значении русских глаголов идти и ехать, но никак лексически не выражается во француз­ском. С другой стороны, в русском языке употребляют один и тот же глагол в соче­таниях пароход плывет, человек плывет, бревно плывет, хотя сами по себе эти дей­ствия различны и во французском языке обозначаются разными глаголами: naviguer, nager, flotter… Семантические расхо­ждения такого рода вызваны тем, что лю­ди, пользуясь разными языками, по-раз­ному членят объективный мир: каждый язык имеет свою "картину мира"
(с. 20).

Замечание
: непосредственно к теме универсального и национально-специфич­ного в русском языковом сознании отно­сятся случаи языковой концептуализации пространства с помощью дистанционных наречий с семантикой 'далеко/близко': вдали, вдалеке, вблизи, поблизости, непода­леку и под. В отдельную ЛСГ эти наречия оформились относительно недавно: еще в прошлом веке написание некоторых из них было неустойчивым, то слитным, то раздельным. По мере складывания ЛСГ дистанционных наречий наряду с универ­сальными пространственными характеристиками типа 'далеко/близко' получили языковое воплощение и национально-специфичные — "равнинность", "горизон­тальность", "исхоженность", "освоенность" пространства и др.

О подходах к описанию языковой картины мира

В настоящее время принято выделять два основных направления изучения язы­ковой картины мира. Здесь мы сошлемся на работу Апресяна:
1. "исследуются отдельные характер­ные для данного языка концепты… Это прежде всего "стереотипы" языкового и более широкого культурного создания"
ср. "типично русские концепты: душа, тоска, судьба, задушевность, удаль, воля, даль, авось" [4].
2. ведется поиск и ре­конструкция присущего языку взгляда на мир"

Между наличием в языковом мышле­нии тех или иных концептов и языковым мировидением (мировосприятием) суще­ствует определенная связь. Поговорим об этом на примере концептуальной пары правда и истина, выявленной и описан­ной Н.Д. Арутюновой.

Оговорив, что есть два представления об истине — религиозное и эпистемическое (модальное), — Н.Д. Арутюнова прослеживает соотношение в русском языковом сознании понятий "правды" и "ис­тины".
Обнаруживается, что "правда — это … истина в зеркале жизни".
Именно поэтому говорят о правде жизни и жизненной правде, но не об "истине жизни".
Правда касается только одушев­ленного мира (мы бы сказали даже силь­нее: правда - социоцентрична). Можно узнать правду о войне, но не "правду об атомах и молекулах". Правда о землетрясе­нии повествует о человеческих бедах, а истина о землетрясении может говорить и о геофизических причинах неуравнове­шенности природы.
"Истина имеет одного Владельца [Бога — Е.Я.], правда — мно­гих" (там же: "моя, твоя правда, комсомольская правда").

Нужно сказать, что русский язык ин­тересен не только наличием самой этой пары "правда/истина", но и разработан­ностью ЛСГ "категорической достоверно­сти", в которой представлены в числе прочих и слова на "истину" и "правду":
поистине, воистину, истинно, подлинно, вправду и под.
В словарях они группиру­ются вокруг нейтрального "действительно", как его экспрессивные варианты. Своеоб­разие слов на "истину" (их отличие от действительно и от слов на "правду") заключается в том, что они не использу­ются относительно единичных фактов, являясь обобщающими модификаторами, слова эти подтверждают не сами факты, а справедливость оценок-образцов, сформи­рованных коллективным опытом на основе подобных фактов. Данная мо­дель реализуется и когда модальное сло­во воздействует на лексему с оценочным значением, и когда оно относится к цело­му предложению.
Ср.: "Иван действи­тельно (и вправду) расщедрился" (модаль­ное слово подтверждает ранее высказан­ное в тексте, диалоге предположение) и "Иван поистине расщедрился" (модальное слово сообщает, что конкретное действие, названное глаголом, может служить эталоном подобных действий).

Наличие такого рода эталонных оценок определяется культурной традицией носителей языка и является общим достоянием членов языкового коллектива. Так "полнота" и "образцовость" для спокойствия есть в определении олимпийское, для страстей — в определении шекспировские, эталон любознательности — детская, а образец писательского мастерства — искусство Л. Толстого.
Ср.: "[Чехов] без труда с истинно толстовским искусством преображался в любого из своих персонажей" (К. Чуковский). Сопроводив оценку обобщающим модификатором, говорящий неявно сообщает и о том, что разделяет существующую в данной культурной традиции систему оценочных cтереотипов, или уж во всяком случае владеет ею.

Находясь во вводной, как правило инициальной, позиции, слова типа "поистине" выполняют роль своего рода кавычек к некогда уже высказанной и известной членам языкового коллектива мысли. Например: "Подлинно, не перевелись дураки на Руси" — подлинно указывает, что мысль о дураках принадлежит к общему фонду знаний и что говорящий на собственном опыте убедился в ее справедливости: конкретный факт подтверждает общеизвестную истину.
Становится понятным, почему рассматриваемые слова тяготеют к определенной форме представления знаний.
Ср.: "Действительно, им лучше остаться вдвоем."
В рамках такого конкретного сообщения неуместно употребление обобщающего модификатора: "Воистину, им лучше остаться вдвоем." Однако этот запрет снимается, если то же содержание представить не как конкретную оценку, а как общую сентенцию, например: "Воистину, где двое, третий — лишний" [5].

Таким образом, наличие в русской лексике форм с основой на "истину" и "правду" ("действительность") способст­вует языковому отражению оппозиции коллективного/индивидуального авторства в функциональной сфере утверждения. Само это противопоставление индивиду­ального и коллективного в разных языках выражается по-разному (а может и вовсе не находить выражения). В русском же языке оно представлено не только в модальной сфере.

К теме «Лицо в русской языковой картине мира»
Оппозиция "свое/чужое" в лицах

Для русского языкового сознания чрезвычайно актуальным оказывается вопрос — "чей" опыт лежит в основе обоб­щения: "мой" (индивидуальный) или "их" (коллективный). По этому параметру paзличаются модели обобщения на "ты" (2 лицо ед. числа) и "они" (3 лицо мн. числа).
В пояснение рассмотрим пример: "Мы в ресторане, приступаем к заказу блюд".
Звучит фраза: "В этом ресторане расплачиваешься заранее", где выбор ты-формы предиката выражает идею 'обыч­но', 'как всегда'. Эта идея может быть выражена и с помощью они-формы: "В этом ресторане расплачиваются заранее".
Воп­рос: в каком случае наличествует имплицитная маркировка личного опыта говорящего?
Когда говорящий уже бывал в ресторане и на основе этого опыта сфор­мировал обобщение?
Ответ: личный опыт, индивидуальное авторство маркированы обобщающей ты-формулой. Именно поэтому ее использование невозможно в контексте, свидетельствующем о неосведомленности говорящего, отсутст­вии у него какого-либо предварительного знакомства с ситуацией: мы говорим "А что если (а вдруг) в этом ресторане расплачиваются заранее?" и не говорим "А что если в этом ресторане расплачиваешься заранее?" [6].

Такой языковой альтернативы — обобщения на "ты" (с соответствующей импли­кацией смыслов "своё", "близкое", "понятное", "знакомое") и обобщения на "они" (со смыслом "внешнее", "авторитарное") — может и не быть в языке, и тогда она не ясна нашему учащемуся. Например, французское on переводится на pyccкий и с помощью ты-, и с помощью они-, и с помощью мы-обобщений.

Нужно сказать, что русские ты-формы обладают яркой диалогичностью: это всегда живая, как бы спонтанная реакция на события внешнего мира.
Cр. разного рода ты при самоописании: "Ничего не скажешь, хорош!", "Смотри-ка ты, как он вырядился", "Вот так и живешь, как на вулкане", "Да развe здесь усидишь на мес­те?".
Cр. также ты- псевдоимперативы: "А Иван и приди на семинар", "Mы работай, а ты спать будешь?", "Не сядь я в этот вагон, мы бы с тобой никогда не встретились".

Любопытно, что эти свойства перенос­ных ты-форм — а) диалогичность и б) эмпатия — легко выводятся из прямого значения местоимения "ты". В самом деле "ты" — это, во-первых, показатель отчуждения от авторского "я", выход за пределы этого "я" (т. е. показатель диалога!), а во-вторых, "ты" — это указание на первого, ближайшего к "я" собеседника, каковым, разумеется, является само это "я" (отсюда рождается эмпатия: ты-мир — это свое, близкое, понятное говорящему).

Эмпатизация с помощью ты-форм со­бытий и ситуаций внешнего мира — ком­понент (б) — отчетливо видна и при упо­треблении псевдоимператива:
"опять жди писем, не спи всю ночь, волнуйся, по теле­фону названивай"
(все это "сочувственные" высказывания);
"студент экзамены сда­вай, a преподаватель по театрам будет ходить?" симпатии говорящего, как сооб­щает императивная форма, на стороне студента).
Или, быть может, еще более яркий пример: "Парламент законы прини­май, а мы митинговать будем."

Замечание
: в последнем случае ис­пользуется еще одна местоименная форма в переносном употреблении — "мы". Это мы покровительственное, авторитарное, про­износимое "сверху вниз", псевдо-мы , как правило, не включающее в свой денота­тивный объем 1-е лицо реального говорящего, мы, относимое к адресату.
Ср : "Что это мы на лекции не ходим?", адресованное ровно одному человеку;
"Как поживаем? Что у нас новенького? Где же это наша борода?" (человеку, сбрившему бороду) и под.

Такое мы тоже "диалогично": оно зву­чит в живом разговоре и невозможно в заочном общении (письме, например), т. е. в тех случаях, когда нет актуального взаимодействия коммуникантов, и у гово­рящего теряется "живость реакции".

Выбор именно такой модели описания заставляет понять высказывание как выражение симпатии парламенту и осуждения тем лицам, которые именуются мы-формой (понятно, что говорящий дистанцируется от этого мы). В псевдоимперативе проявляется и диалогичность ты-форм, т. е. компонент (а): форма императива подсказывает, что субъекту ("мне", "тебе", "ему"… ) навязывается соответствующее — трудное и неприятное — действие, оно как бы предписывается ему (в полном со­ответствии с исходной семантикой импе­ратива!) каким-то внешним и несимпати­чным творящему каузатором. Интересно, что сам этот каузатор — опять же в соответствии с первичной функцией импера­тивной формы обладает личностным началом [7] (это действие, поведение и пр. лица, а не проявление каких-то стихий­ных сил: природных, событийных).

Рассмотрим в пояснение пример: "на улице дождь, опять сидеть дома" — инфи­нитив выражает модальность внешней не­обходимости, о характере которой сообща­ет предшествующий контекст. Здесь не­уместно использование императивной формы: "На улице дождь. Опять сиди до­ма", поскольку не к кому адресовать упрек.
Ср. с этим другое высказывание: "Петя надел мои ботинки: опять сиди (и можно: сидеть) весь день дома". Персони­фикация причины делает возможным ис­пользование формы.
Ср. еще: "Хлеб совсем зачерствел: опять идти в магазин" и "Гости поели весь хлеб: опять иди в магазин".

Известно, что в корейском языке формы лица потеряли свои прямые функции и по преимуществу являются показателями социальных дистанций, статуса и под. B русском языке в силу наличия в языковом сознании оппозиции "я"/"не-я", "свое"/"чужое", "личность"/"коллектив" - формы лица, в том числе и личные местоимения, обладают большой прагматической нагруженностью. К вышеприведенным случаям можно добавить и номинацию себя в 3-м лице:
"Президент знает, что о нем думает народ", даже в 3-м лице мн. числа: "Говорят тебе, не делай этого", "Кому говорят, подойди сюда", "Ну, что тебе говорили?"; использование местоимения "он" о присутствующем и мн. др. случаи. Наличие в языке самой этой возможности — транспозиции местоименных форм, их вторичного употребле- ния — и характер прочтения соответствующих высказываний связаны, как нам кажется, с фундаментальной особенностью русского языкового мышления, а именно — с семантичностью русской грамматики (не только форм лица, числа, но и альтернатив при выборе именных и глагольных форм предиката: имена описывают постоянные свойства, а глаголы — актуальные и, быть может, временные; альтернативных синтаксических форм: личных/безличных, пассивных/активных конструкций и т. д.). Это огромная тема, и мы лишь коснемся ее на нескольких примерах.

Лицо по умолчанию
. В разных языках есть разные способы ухода от указания на субъект предложения. В русском для этого очень часто используется модель Vf3pl ("Тебя видели с ней в театре"), а в английском — пассив. Но в силу "семантичности" нашего восприятия грамматической формы, модель Vf3pl не столь универсальна, как, скажем, английский пассив, ведь она несет скрытую информацию о том, что не названный субъект предложения — лицо, человек [8]. Иногда мы просто обязаны употребить подлежащее, даже продублировав семантику субъекта и в N1, и в сказуемом, во избежание смысло­вой неоднозначности, а то и ошибочного истолкования.
Ср.: "Когда я проходил мимо дачи, меня облаяла собака". Здесь 'собака' упоминается дважды: и в имени, и в гла­голе, но не употребить имени (подлежа­щего) мы не можем, ибо фраза "Когда я проходил мимо дачи, меня облаяли" звучит по меньшей мере двусмысленно: форма Vf3pl персонифицирует соответствующее действие, заставляет увидеть за ним лицо или круг лиц.

Лицо в безличной интерпретации
. Бо­гатейший материал на тему семантики грамматической формы дает русская без­личность. Особенно это касается тех слу­чаев, когда возможна альтернатива, и вы­бор личной или безличной формы описа­ния моделирует свою действительность.
Ср.: "Его сбило машиной / ударило кирпи­чом" и "Его сбили машиной / ударили кир­пичом"
(первые варианты могут быть пред­метом хроники происшествий, а вторые — относятся уже к уголовным делам).

Выбор безличной формы представле­ния действительности может выражать своего рода жизненное credo, как, к при­меру, у В. Розанова: "Иду! Иду! Иду! Иду!… И не интересуюсь. Что-то стихийное, а не человеческое. Скорее, 'несет' а не иду. Ноги волочатся. И срывает меня с каждого места, где стоял."
Ср. в этом плане розановское "не хочется" и лермонтовское "хочу" (в каждом случае выбранный способ описания является единствен­но возможным): "О моё 'не хочется' разбивается всякий наскок. Я почти лишен страстей. 'Хочется' мне очень редко. Но мое 'не хочется' есть истинная страсть. От этого я так мало замешан, 'соучаст­вую' миру." (В. Розанов. Опавшие листья).
"Хочу я с небом примириться,
Хочу лю­бить, хочу молиться,
Хочу я веровать добру"

(М. Лермонтов. Демон).

Наблюдение за возможностями "обезличивания" — трансформацией модели SN1+Vf в модель SN3 + Vimpers-ся (Я хочу — Мне хочется) позволяет заметить, что исходным пунктом безличной модели, субъектом предложения, является лицо, человек.
Ср.: "Ему сегодня работается"; "Маше не сидится на месте"
при невозможности: "Трактору работается"; "Птице не сидится на ветке".
Причем, лицо это мыслится не как носитель воли, "контро­лер" ситуации, а, скорее, как носитель со­знания, "духа", как некая духовно-душевная целостность. И обезличивание дейст­вует как раз по линии редукции духовной "надстройки" (сознания), акцентируя ду­шевное начало.
Ср. знаменитую фразу из "Идиота" Ф.М. Достоевского: "Парфен, не верю!", в которой "личный" синтаксис иг­рает роль речевого действия, способного отвести занесенный над жертвой нож, и "Не верится", где безличная форма обозна­чает некий внутренний разлад.

Тезис о языковой релевантности признака "личность", понимаемого как "индивидуальность", духовно-психичес­кая целостность, подтверждают примеры невозможности обезличивания в тех слу­чаях, когда субъект не обладает названными характеристиками.
Ср.:
(субъект не ли­цо) "Наш мир отвергает эту идею, не хо­чет ее" (В. Розанов) — "миру не хочется этой идеи"; "Судьба не хочет нам помочь, судьбе не хочется".
(субъект не инди­вид) "Наш институт не хочет поддержи­вать этот проект" — "нашему институту не хочется".
(субъект — часть, а не це­лое) "Ноги не хотят идти", "сердце не хочет работать", "глаза на эту жизнь смотреть не хотят" — "ногам не хочется идти", "сердцу не хочется работать", "глазам не хочется смотреть на эту жизнь" [9].

Приведенные примеры позволяют го­ворить о категории лица как об одной из особо важных для русского языкового со­знания. При этом описание лица (лично­сти) в традиционных терминах категори­альной семантики типа "воля", "контроль" на русском языковом материале, как ми­нимум, нуждается в уточнении.

К теме «Время в русской языковой картине мира»

И в заключение еще об одной фунда­ментальной для русской языковой карти­ны мира особенности, а именно — о каче­ственной спецификации времени: время — как вместилище событий — является другим названием для жизни, а жизнь мыслится и описывается в категориях времени (мгновений, эпох, моментов… ). Мы хотим указать на некоторые существенные для русской языковой кар­тины времени моменты.

Прежде всего, тема времени заставля­ет нас говорить не о "наивной физике" (по аналогии с "наивной геометрией" язы­кового пространства), а об истории, куль­туре носителей языка, время в полном смысле слова принадлежит к духовно-культурной картине мира. Яркой иллюст­рацией языковой релевантности духовно-культурных представлений является судьба такого слова, как "час".

В русской языковой картине времени "час" занимает особое место. Сравнение с типологически близкими — английским, французским — языками показывает, что русский чаc в существенной степени на­следует специфику "часа" Нового Завета ("часа" Иисуса) и является манифестан­том того типа "трудного" пути, который связан с искуплением (это как раз тот случай, когда слово хранит память о тек­сте как о прототипическом источнике). Отсюда такие характеристики часа, как "персоноцентричность", "духовность". В русском языке соответствующая семантика отразилась не только во фраземах типа: "пробил час", "последний час", она определяет и общий механизм употребления этого слова.
Мы говорим "час потери" (но не утери, пропажи), "час обретения" (но не приобретения), "час постижения" (но не уяснения, уразумения). Х-ми при часе не могут быть названия событий, ситуаций, исключающих осмысление в перспективе "пути", "духовного роста".
Ср. в связи с этим следующие противопоставления: "час смирения", но не упрямства, "час прощения", но не осуждения. Духовному времени чу­жды и разного рода утилитарные понятия, поэтому может быть время, а не час здравого смысла, торжества практицизма, бережливости.

Исследование текстов Евангелий на греческом, латинском, церковнославянском и русском языках и выявление в них строгой последовательности при переводе новозаветного "часа" позволяет усмотреть в этом слове особую терминологическую значимость — соотнесенность с общей системой языка времени в Библии. Анализ же этого языка приводит к двум ключевым названиям времени: ветхозаветному дню и новозаветному часу.

"День" в Библии — это универсальная единица описания времени-жизни, день — и орудие в руках Господа, и мера человеческого существования ("Дней наших — семьдесят лет" (Пс. 90:10)). Если день является носителем "родо-временной" перспективы, то час открывает перспективу личностную. В силу такого понимания о дне можно говорить, что он описывает время внешнего пространства бытия, а о часе — что он открывает возможность описания времени внутреннего со­зерцания, времени индивидуальности и личности, времени как духовной катего­рии.

Таким образом, культурно мотивиро­ванные и взаимно соотносящиеся между собою в некоем исходном тексте "час" и "день" задают две различные проекции описания жизни в терминах времени, и граница, условно говоря, проходит именно между этими временными показателями, а именно:
час (а также мгновение, миг, минута) проецирует события на внутрен­ний мир: душевный, духовный, представ­ляемый; в системе временных показате­лей именно они предназначены для опи­сания ментального плана человеческого существования;
- день же (как и дни, време­на, век, эпоха, годы, лета… ) описывают мир внешний: социальный, возрастной, природный, культурно-исторический; их назначение в системе языка времени-жиз­ни — описывать "вещный" план человече­ского бытия.

Последняя группа слов, называющих "вместилища" событий, в русском языке обладает интересной семантической дифференциацией: времена выступают как внешняя сила, формирующая и влияющая на события, это время активное, ниспосылающее (ср. из "Слова о полку Игореве": "Худо времена обернулись"), "век" — результат этого формирования (это время как совокупность поколений); "эпоха" же в русском языке, в силу того, что это заимствованное (и достаточно поздно!) слово, является искусственным, вторичным определением временного периода — с опорой на культурно-историческое содержание и особую значимость для субъекта.

Важной чертой времени, которое находит языковое отражение в семантике соответствующих слов-названий, является антропоцентричность [10]. Рассмотрение темпоральной лексики в аспекте возможностей описания по линии живое/неживое (предметное); люди/нелюди (растительный vs. животный мир); взрослый (личность)/ невзрослый и под., как кажется, может послужить таксономической основой концептуальных характеристик времени в русском языковом сознании.
___________________________________________________
[1] Понятно, что сама проблема языковой картины мира не нова. При изучении русского языка те или иные аспекты картины мира с необходимостью затрагиваются в таких курсах, как лингвострановедение (В.Г. Костомаров), речевой этикет (Н.И. Формановская), стилистика и фразеология (Ю.А. Бельчиков и В.Н. Телия).

[2] “Наивную психологию” с полным правом можно было бы назвать и “наивной анатомией чувств”, ср.: “В описании наивной картины мира одно из центральных мест занимают представления о локализации ощущений в человеческом теле: для каждого из физических и психических проявлений человека имеется определенный орган, являющийся местом их нормального “пребывания” (и — метафорически — их заместителем)… Указанная особенность (т. е. обязательная связь ощущений человека с каким-либо органом его тела, по-видимому, является универсальной; различия же между конкретными языками заключается в том, как именно распределяются ощущения на наивной 'анатомической карте' человека” (В.А. Плунгян). Известно, что там, где русский скажет “душа”, француз очень часто говорит “сердце”. Вообще именно сердце наивным языковым сознанием мыслится как вместилище души и часто выступает метонимической заменой всего человека (доброе/злое сердце).
Однако эта особенность является лишь тенденцией языкового мышления, а не правилом: в ряде итальянских диалектов вместилищем чувств выступает такой, непопулярный с точки зрения русского языкового сознания орган, как селезенка; в языке Ветхого Завета как эквивалент сердца может употребляться печень, а в узбекском языке ум обладает большей, по сравнению с русским, эмоциональной нагруженностью (именно “ум” является для этого языкового сознания эквивалентом души во фразах типа: "Низкая/подлая/трусливая душонка".

[3] Ср.: Чаяти — ожидать, предполагать, бояться, надеяться [7,c. 813].

[4] В качестве основополагающих для современного концептуального анализа можно, по-видимому, указать на работы А. Вежбицкой. Их тематика и общая направленность хорошо отражены в названии монографии «Понимание культур через их ключевые слова: австралийская, японская, польская и русская». Именно с А. Вежбицкой началось систематическое изучение таких ключевых слов-понятий, как душа, судьба, тоска, воля. Впрочем, важность описания подобного рода культурно-значимой лексики ясно осознавалась и филологами прошлого столетия. У Ф.И. Буслаева в «Материалах для русской грамматики и стилистики» мы находим очерки и наброски о «понятиях нравственных» (правда, вера, блаженство), о судьбе, душе и жизни, времени и пространстве… В середине нашего века Э. Бенвенист обращается к этой теме, ср. его «Словарь индоевропейских социальных терминов», ср. также его очерки «Цивилизация. К истории слова», «Раб и чужой», «Свободный человек». В 1972г. выходит в свет статья Ю. С. Степанова «Слова правда и цивилизация в русском языке: К вопросу о методе в семиотике языка и культуры». Все это образцы концептуального подхода к описанию языка.

[5] «Ситуация истины в житейском контексте отлична от положения правды. Истина становится в нем максимальной, сентенцией, резюмирующей жизненный опыт… Правда подразумевает только конкретные высказывания… истина — только общие» (Арутюнова).

[6] Впервые эта особенность обобщающей ты-формы была отмечена в работе Т.В. Булыгиной «Я, ты и другие в русской грамматике»

[7] Ведь императив — это орудие межличностного общения: приказывать и подчиняться приказам может только лицо.

[8] И.А. Мельчук нaзывает эту грамматическую конструкцию "синтаксическим нулем" лица.

[9] Русское "хочется" замечательно проанализировано Т.И. Пивневой в работе «Особенности желания в безличном выражении».

[10] Впрочем, анализ русского часа как манифеста особого типа времени позволяет говорить и о персоноцентричности как об одной из мотивирующих семантических характеристик времени в русской языковой картине мира (т. е опять же о концептуализации лица, но уже в терминах времени).
______________________________
Печатается по ст. Яковлева Е.С., "К описанию русской языковой картины мира", Русский язык за рубежом, 1996, №1-2-3. С. 47-56.
http://www.nspu.net/fileadmin/library/books/2/web/xrest/article/leksika/aspekts/yak_art01.htm
Бонус:
1. Непереводимыe слова русского языка
- http://hojja-nusreddin.livejournal.com/2442150.html
2. Е.Д. Федюнькин, "двуязычие" - http://hojja-nusreddin.livejournal.com/1440158.html
Tags: время, вселенная, добро, зло, лик, образ, пространство, психаложэство, россия, свет, ты/я, тьма, фаллосопея, языкознание
Subscribe

Posts from This Journal “языкознание” Tag

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 7 comments