Ходжа Н. (hojja_nusreddin) wrote,
Ходжа Н.
hojja_nusreddin

К. Казанский, "Суфизм с точки зрения современной психопатологии" - 1 (Гл. 1)

ЧАСТЬ 1. К ЧАСТИ 2: http://hojja-nusreddin.livejournal.com/2553168.html
___________________________________

____________________________________________

Оглавленіе

Гл. I. Понятіе о мистикѣ, ея происхожденіе изъ разсѣяннаго возбужденія.
Опредѣленіе мистики М. Нордау. Искусственная мистика . . . . . 1—15

Гл. II. Народный темпераментъ. Его вліяніе на религіозное чувство.
Персидскій магизмъ. Характеръ перса . . . . . 16—34

Гл. III. Внѣшнее вліяніе на мистику перса.
Буддизмъ, сирійскій аскетизмъ, неоплатонизмъ . . . . . 35—46

Гл. IV. Исламъ чуждъ мистики. Результаты вліянія ислама на мистицизмъ
и персидскій суфизмъ . . . . . 47—70

Гл. V. Дервишество. Внушеніе, какъ воспитательная система,
его психопатологическіе результаты. Зикръ, его психопатологическое значеніе;
состояніе „халь" . . . . . 71-—100

Гл. VI. Экстазъ. Жизнь дервиша. Душевное и интеллектуальное состояніе его.
Амбулантный автоматизмъ . . . . . 101—120

Гл. VII. Примѣры нарушеннаго душевнаго равновѣсія въ суфизмѣ.
Халладжъ. Сохраверди. Ель Араби. Джелальеддинъ Руми . . . . . 121—150.

____________________________________________

Отъ автора

Предлагаемый очеркъ, оценивающий суфизмъ, какъ явленіе психопатологии, составляетъ лишь часть труда, готового къ печати подъ общимъ заглавиемъ „Мистицизмъ в исламе".
Вторая его часть, рассматривающая мистическую сторону некоторіхъ историческихъ явлений ислама, выйдетъ въ непродолжительном времени.
____________________________________________

Г Л А В А I

Понятіе о мистикѣ, ея происхожденіе изъ разсѣяннаго возбужденія.
Опредѣленіе мистики М. Нордау. Искусственная мистика.

Роль мистики въ психической жизни какъ отдѣльной личности, такъ и даннаго общества, можетъ быть выяснена только въ томъ случаѣ, когда самое явленіе будетъ разсматриваться путемъ естественнаго метода. Понятіе о мистицизмѣ, знакомое повидимому каждому, не находило однако себѣ правильнаго опредѣленія, пока явленіе разсматривалось съ точки зрѣнія метафизическихъ ученій о личности. Но съ тѣхъ поръ, какъ физіологическая психологія пробила себѣ путь въ науку, мистицизмъ по всей справедливости долженъ будетъ стать предметомъ клиническаго наблюденія. Патологическая основа психическихъ процессовъ у мистика выступитъ съ достаточною яркостью лишь при систематическомъ изученіи ея проявленій, при чемъ послѣдовательный переходъ отъ наиболѣе рѣзкихъ уклоненій къ симптомамъ, мало отступающимъ отъ нормы, въ значительной степени облегчитъ задачу психолога-клинициста.

Какъ невозможно установленіе точной границы между здоровымъ и больнымъ организмомъ вообще, какъ трудно опредѣлимъ тотъ момент, съ котораго начинается патологическое отступленіе отъ нормальной дѣятельности любого органа, такъ еще болѣе неуловимъ переходъ отъ здороваго и правильнаго функціонированія органа мышленія къ тому болѣзненному отношенію человѣческаго духа къ явленіямъ внѣшняго міра, которое извѣстно подъ именемъ мистицизма. Метафизическая философія спокойно игнорировала явно патологическія особенности, сопровождающія мистику и цѣнила въ ней лишь то настроеніе души, которое приводило ее къ ощущенію «абсолютнаго». Между тѣмъ положительная наука принуждена была признать это ощущеніе какъ разъ лежащимъ на границѣ между нормальнымъ и патологическимъ состояніемъ сознанія. То что въ лучшемъ случаѣ строгимъ философскимъ умомъ признается какъ чистая идея, реальность которой, находясь внѣ нашего ума, составляетъ предметъ научнаго сомнѣнія или вѣры, мистикою считается непреложной дѣйствительностью, которую можно ощущать, осязать, а слѣдовательно и изучать. Въ составъ этого ощущенія абсолютнаго мистика вводитъ главными элементами чувство красоты, блага, любви, наивно предполагая, что эти чувства не составляютъ результаты психофизіологическаго строенія, а суть продукты сверхъестественные. Стремленіе мистиковъ погрузиться въ абсолютное, отождествляемое со стремленіемъ слиться съ безконечнымъ, вытекаетъ изъ неправильно понятаго физіологическаго факта, извѣстнаго въ положительной наукѣ подъ именемъ разсѣяннаго возбуждения (ехсіtatіоn diffuse).

Необходимо помнить, что возникающій въ нашемъ сознаніи образъ предмета не есть его точный отпечатокъ и не имѣетъ характера совершенно отчетливаго оттиска, а всегда сопровождается извѣстнымъ ореоломъ, состоящимъ изъ побочныхъ соотношеній его къ другимъ предметамъ, его извѣстной окраски, его значенія для нашего дальнѣйшаго поведенія и т.д.
Отъ этого и наше мышленіе, оставаясь въ предѣлахъ нормальнаго хода, идя отъ опыта къ извѣстному выводу и заключенію, не представляетъ тѣмъ не менѣе одинаковой для всѣхъ и кратчайшей линіи, а даетъ самые разнообразные зигзаги и уклоненія. Наше сознаніе останавливается при этомъ всегда на одной какой-нибудь сторонѣ объекта мысли, а остальныя старается или игнорировать или отвергнуть, и на эту избирательную работу каждый изъ насъ тратитъ время и энергію въ зависимости отъ особенностей его мыслительнаго процесса.

«Наша душа, говоря словами В. Джемса, следуетъ своему собственному пути, когда решаетъ, какія въ частности ощущенія признать за более реальныя и существенныя, чемъ остальныя»
. И чѣмъ выше сфера дѣятельности органа мышленія, тѣмъ больше имѣетъ значенія избирательная роль нашего сознанія, такъ какъ въ эстетической области, въ особенности въ сферѣ нравственности, образы предметовъ отличаются наибольшимъ психическимъ ореоломъ, который наподобіе сіянія окружаетъ ихъ формы. «Такъ, точное представленіе о красоте, говоритъ Фулье, бываетъ окружено целымъ роемъ неясныхъ образовъ, ускользающихъ отъ изследованія и составляющихъ внутри насъ какъ-бы полутень вокругъ этого представленія».

Но чувство красоты производитъ подобное же дѣйствіе: около главной эмоціи, какъ около центра, располагается безъ точныхъ границъ масса другихъ неопредѣленныхъ движеній, въ общемъ придающихъ прекрасному характеръ безконечности. И если ассоціація идей и представленій, порождаемая красотою, растягиваетъ наши чувствованія въ численномъ и пространственномъ отношеніи, то ассоціація воспоминаній помогаетъ этому растяженію въ отношеніи истекшаго времени, а присоединяющееся ко всякому эстетическому наслажденію желаніе, всегда неопредѣленное, еще болѣе усиливаетъ неудовлетворенное стремленіе къ безконечному въ будущемъ. Вотъ это-то "томленіе безконечностью" (tourment de infini), составляющее нормальный психо-физіологическій фактъ, съ которымъ здоровое состояніе сознанія должно считаться и ограничивать его вліяніе, признается мистикой явленіемъ сверхъестественнымъ и неизбѣжно приводящимъ къ «абсолютному». Не зная мѣры въ допущеніи побочныхъ идей, представленій, чувствованій и желаній, мистикъ перестаетъ справляться съ загромождающими его психическій органъ возбужденіями и останавливается часто не на основныхъ идеяхъ и чувствахъ, а на смежныхъ или находящихся въ отдаленной связи съ ними, нерѣдко подозрительныхъ и опасныхъ.

Метафизика не считалась съ этимъ двусмысленнымъ положеніемъ мистическаго чувства. Такъ, Гартманъ, перечисляя сопутствующія мистицизму болѣзненныя отклоненія, придаетъ имъ характеръ случайности и противопоставляетъ общей картинѣ патологическихъ признаковъ отдѣльные примѣры, гдѣ тотъ или другой изъ симптомовъ оказывается отсутствующимъ. Но въ области душевной патологіи также, какъ и нормальной физіологіи, незыблемость законовъ не исключаетъ индивидуальности. Если въ природѣ не найдется двухъ совершенно одинаковыхъ особей, то неудивительно, если мы не встрѣтимъ и двухъ совершенно одинаково протекающихъ формъ одной и той же болѣзни. Полный симптомокомплексъ того или другого страданія встрѣчается развѣ только въ руководствахъ по патологіи, но у постели больного мы не находимъ обыкновенно полной картины болѣзненныхъ признаковъ, хотя болѣзнь отъ этого не становится легче. Въ своемъ перечисленіи сопровождающихъ мистику особенностей Гартманъ не отрицаетъ отвращенія мистиковъ къ дѣятельной жизни, склонности къ квіэтизму и безмятежной созерцательности, стремленій къ духовному и тѣлесному нигилизму, признаетъ существование при ней нервныхъ страданій, выражающихся въ формѣ эпилепсіи, судорогъ, экстазовъ, ипохондрическаго настроенія, галлюцинацій, допускаетъ аскетизмъ и рядомъ съ нимъ необузданую страсть къ распутству, упоминаетъ наконецъ о свойствахъ письма и рѣчи, въ которыхъ преобладаетъ распущенная образностъ и аллегоричность, произвольная игра словами, формальный параллелизмъ, темнота и неясность языка, но при всемъ этомъ не считаетъ указанныя свойства чѣмъ-либо существенно важнымъ и придаетъ имъ характеръ случайныхъ компликацій.

Очистивъ отъ постороннихъ примѣсей зерно мистики, философъ утверждаетъ, что «истинная мистика есть нѣчто глубоко лежащее въ существѣ человѣка, нѣчто само по себѣ нормальное, хотя и легко допускающее болѣзненные наросты, нѣчто высоко цѣнимое, какъ дли индивидуума, такъ и для человѣчества». Доводомъ въ пользу такого сужденія о мистикѣ Гартманъ выставляетъ главнымъ образомъ давность ея существованія, которое «безъ перерыва проходитъ черезъ всю культурную исторію человѣчества, начиная съ доисторической древности и до настоящаго времени»
(Еd. Наrtmann, "Рhylosophie des Unbewussen", Вегlіn, 1873, I.с.)

Доказательство для Гартмана слишкомъ слабое. Вѣдь и душевныя болѣзни могутъ также постоятъ за свою давностъ въ исторіи культуры, однако нормальность ихъ существованія можно защищать лишъ постольку, посколько нормаленъ самый законъ зависимости человѣческой души отъ извѣстныхъ внутреннихъ и внѣшнихъ условій, при нарушеніи которыхъ неизбѣжно должно послѣдоватъ отступленіе отъ состоянія равновѣсія. Въ этомъ смыслѣ не только мистика составляетъ явленіе нормальное, но конечно нормально и всякое патологическое состояніе, какъ результат неустойчивости и несовершенства нашей организаціи, легко поддающейся вліянію неблагопріятныхъ условій. Органъ нашей психической жизни, находящійся въ состояніи непрерывнаго функціональнаго развитія и благодаря своему деликатнѣйшему, еще только едва намѣченному наукой строенію, встрѣчаетъ для себя столько ненормальныхъ условій, лежащихъ какъ въ самомъ организмѣ, так, и внѣ его, что по справедливости можетъ считаться наименѣе уравновешеннымъ изъ всѣхъ органовъ тѣла. Онъ какъ-бы отъ природы носитъ уже въ себѣ патологическіе зародыши.

Къ числу этихъ неустойчивыхъ элементовъ нашего органа психической жизни нужно отнести и мистическое чувство. Его корни лежатъ подъ слоями пробуждающагося самосознанія, гдѣ представление о нашемъ «я» возсоздается еще только изъ физическихъ основъ личности и гдѣ на образованіе этого «я» еще не достаточно вліяютъ выводы изъ общей природы и условій сознательной жизни, гдѣ главный элементъ формирующагося сознанія индивидуальности составляетъ общее чувство существованія. Основное чувство органической жизни есть результатъ множественныхъ ощущеній, получаемыхъ отъ разнообразныхъ органовъ тѣла и пока оно не достигаетъ извѣстной степени интенсивностн, оно остается подъ порогомъ сознанія, заглушаясь въ большинствѣ случаевъ высшими рядами психической дѣятельности. Это общее чувство въ силу безпрерывнаго своего повторенія такъ тѣсно сливается съ нами, что искать его, говоритъ Рибо, значило-бы искать насъ самихъ.

Постоянно дѣятельное, оно своей безпрерывностью восполняетъ свою незначительность. Но какъ равнодѣйствующая многообразныхъ и второстепенныхъ силъ оно легко мѣняетъ точку приложенія, обнаруживаясь то въ видѣ ощущенія общаго благосостоянія, то давая себя знать чувствомъ общаго недомоганія или наконецъ другими видами нашего самочувствія. Настроеніе духа зависитъ отъ игры этого общаго чувства. Его повышенный или пониженный тонъ то доставляетъ минуты поэтическаго вдохновенія, подъема духа, религіознаго экстаза, то погружаетъ въ мрачное состояніе подавленности, неудовлетворенности, безотчетнаго страха и пессимизма. Игра общаго чувства равно отражается и на влюбленной парѣ, объятой тишиной благоухающаго лѣса и на киргизѣ, качающемся на спинѣ верблюда, отмѣривающаго мѣрнымъ шагомъ необъятную степь, и на ребенкѣ, запуганномъ нянькой, когда оставляютъ его въ темнотѣ. Остающееся при обычномъ состояніи уравновѣшенности подъ порогомъ сознанія это неопредѣленное чувство, если оно изолируется при извѣстной обстановкѣ отъ воспріятій повседневной сутолоки, требующей отъ мышленія строгой дисциплины, наполняетъ сознаніе такимъ содержаніемъ, которое, будучи извлечено изъ области безсознательнаго, не находитъ подтвержденія въ логическихъ выводахъ и правильно построенныхъ умозаключеніяхъ. Вотъ здѣсь-то и лежатъ первые признаки угрожающей опасности. Органическое сознаніе, на которомъ должно было-бы покоиться чувство индивидуальности, отнынѣ пріобрѣтаетъ ложное направленіе, оно отказывается отъ нормальнаго пути изслѣдованія, начинаетъ пренебрегать опытомъ и наблюденіемъ, логической мыслью, даже простою вѣрою и возводитъ свои построенія при помощи воображенія и внушеній внутренняго чувства. Явленія внѣшняго міра утрачиваютъ свои отношенія къ времени и пространству, къ обязательной связи по законамъ причинности и послѣдовательности и вступаютъ въ зависимость и отношенія сверхчувственныя и духовныя, чуждыя для точнаго изслѣдованія и таинственныя.

Разница въ душевной дѣятельности здороваго и больного человѣка заключается главнымъ образомъ въ томъ, что у перваго въ работѣ психическаго органа первенствующую роль играетъ внѣшнее возбужденіе, которое по мѣрѣ прохожденія процессовъ внѣшняго міра отражается опредѣленною и соотвѣтственною связью процессовъ сознанія, тогда какъ у больного психическій механизмъ побуждается къ дѣятельности раздраженіями самостоятельнаго характера, возбужденіями внутренняго происхожденія, отъ этого внѣшній міръ для него становится или совершенно чуждымъ, или же въ него переносятся порожденныя внутреннимъ міромъ фантазмы, отчего онъ и пріобрѣтаетъ въ представленіяхъ больного совершенно неправильную, не реальную окраску.

Органъ сознанія у мистика стоитъ на распутьи этихъ двухъ дорогъ. Явленія внѣшнего міра, вызывая соотвѣтствующее раздраженіе, доходятъ у мистика до чувствительнаго апарата въ болѣе или менѣе правильномъ неискаженномъ видѣ, и далѣе, направляясь по сложному пути къ центру воспріятія, они еще въ области перцепціи сохраняютъ свои нормальныя отношенія, но, достигнувъ послѣдняго своего этапа въ органѣ аперцепціи, извращаются здѣсь на столько, что въ сознаніи поступаютъ въ формѣ ложныхъ, не отвѣчающихъ дѣйствительности свѣдѣній объ истинномъ источникѣ первоначальнаго раздраженія.
(Вундутъ ради нагляднаго объясненія сравниваетъ сознаніе съ полемъ зрѣнія глаза. Имѣющіяся въ данный моментъ въ нашемъ сознаніи представленія находятся въ полѣ зрѣнія, представленія же, на которыхъ сосредоточивается наше вниманіе отвѣчаютъ точке фиксации сознания. При этой аналогіи вступленіе во внутреннее поле зрѣнія можетъ быть названо перцепціей, а вступленіе его во внутреннюю точку зренія - аперцепціей. См. Вундтъ „Основ. физіологич. психологіи", стр. 748).

Поэтому взаимоотношенія внѣшняго міра и познающаго субъекта пріобрѣтаютъ у мистика психически-иллюзорный характеръ, т.е. чувственное возбужденіе перерабатывается корковымъ органомъ воспріятія въ представленія, гораздо болѣе отвѣчающія душевнымъ настроеніямъ и общему тону безсознательной душевной жизни, нежели дѣйствительности.

Причину этого отступленія отъ нормы со стороны дѣйствительности воспринимающаго центра нужно искать въ аномаліяхъ вніманія, а равно и въ отсутствіи опыта, при помощи котораго вырабатывается навыкъ различать сходныя явленія. Для мистическаго ума процессъ наблюденія становится непосильною тяжестью. Вѣдь наблюдать - значитъ доставлять органу мышленія отчетливыя впечатлѣнія и ставить этимъ извѣстную группу представленій въ условія интенсивности и ясности, чтобы тѣмъ самымъ дать имъ въ сознаніи преобладающее значеніе, при которомъ подходящіе къ нимъ воспоминательные образы пробуждаются, а отдаленные или несвязанные съ ними подавляются. Необходима слѣдовательно извѣстная дѣятельность дисциплинирующей воли, которая называется вниманіемъ.

Организмъ ежеминутно получаетъ отъ своихъ чувствительныхъ приборовъ такой громадный наплывъ впечатлѣній, что если бъ онъ не обладалъ спасительною ограниченностью сознанія, то окончательно растерялся бы въ потокѣ ощущеній и ихъ послѣдствій. Но при помощи вниманія не все, что стучится въ дверь нашего сознанія, имѣетъ доступъ къ нему.

Какъ опытный привратникъ, оно однихъ посѣтителей оставляетъ за порогомъ, другихъ пускаетъ въ переднюю и лишь немногихъ провожаетъ до внутреннихъ покоевъ. Эта подбирающая работа вниманія обезпечиваетъ интересъ къ извѣстному овладѣвающему нами въ данный моментъ циклу идей, препятствуя вторженію въ него постороннихъ образовъ и сосредоточивая мозговую дѣятельность въ опредѣленной сферѣ, отчего она получаетъ характеръ объединяющаго и сплоченнаго процесса.

Поэтому Рибо и называетъ его «умственнымъ моноидеизмомъ, сопровождаемымъ непроизводительнымъ или искусственнымъ приспособленіемъ индивидуума».
(Т. Ribot, Рsychologie de l'attencion", Paris, 1889, I.с.)

Его значеніе для насъ громадно: отъ него зависитъ глубина познанія нами внѣшняго міра. Безъ него это познаніе было бы труднѣе достижимо и менѣе совершенно. Продолжительность и интенсивность процесса приспособленія въ свою очередь находится въ зависимости отъ физіологическаго состоянія мозговыхъ клѣтокъ, этихъ носителей господствующихъ въ данный моментъ идей. Съ ихъ истощеніемъ преобладаніе передается другимъ группамъ нервныхъ клѣтокъ, которыя при достиженіи извѣстной силы напряженія приспосабливаютъ организмъ къ новымъ цѣлямъ.
Способность ассоціаціи идей опредѣляется такимъ образомъ прежде всего при помощи вниманія, а вниманіе ничто другое, какъ способность воли опредѣлять степень ясности, продолжительность и тусклость представленій въ сознаніи.

Чѣмъ сильнѣе воля, тѣмъ совершеннѣе можемъ мы приспособить весь нашъ организмъ къ данному представленію, тѣмъ болѣе можемъ создать чувственныхъ впечатлѣній, которыя служили бы для его уясненія, тѣхмъ болыне можемъ извлечь посредствомъ ассоціаціи идей воспоминательныхъ образовъ, его дополняющихъ и рѣшающихъ и тѣмъ безапелляціоннѣе подавить представленія, которыя мѣшаютъ главному или чужды ему, - словомъ тѣмъ совершеннѣе и вѣрнѣе будетъ наше понятіе о явленіяхъ и ихъ взаимныхъ связяхъ. Этимъ путемъ выработало человѣчество свои непреложные истины, свою культуру и господство надъ силами природы.

Съ другой стороны въ физіологической жизни нашего органа мышленія встрѣчаются моменты діаметрально противоположные описаннымъ, когда дѣятельность падаетъ до minimum'a.
Это состояніе бездѣйствія сопровождается отсутствіемъ всякаго единства системы идей и носитъ названіе разсѣяннаго вниманія.

«Большинство людей, говоритъ Джемсъ, ежедневно испытываетъ состояніе, когда глаза устремляются въ пространство; звуки, доносясь извнѣ, сливаются въ однообразный смутный гулъ; вниманіе разсѣивается настолько, что все тѣло ощущается какъ-бы сразу; а передній планъ сознанія переполняется какимъ-то печальнымъ чувствомъ подчиненія безплодно проходящему времени. На заднемъ фонѣ мышленія мы смутно представляемъ себѣ, что должны что-то сдѣлать: встать, одѣться, отвѣтить лицу, говорившему съ нами передъ этимъ, словомъ, сдѣлать слѣдующій шагъ въ нашемъ размьшленіи. Но почему-то мы не можем двинуться. La реnsee de derriere de la tete еще не можетъ прорваться чрезъ оболочку летаргіи, которая сковываетъ наше душевное состояніе. Каждое мгновеніе ожидаемъ мы, что эта оболочка, наконецъ, разорвется, ибо не сознаемъ никакихъ причинъ, почему такое состояніе могло бы длиться. А между тѣмъ, оно продолжается мгновеніе за мгновеніемъ, и попрежнему мы куда-то плывемъ...»

Это и есть крайній предѣлъ того, что называется разсѣяннымъ вниманіемъ. Оно посѣщаетъ чаще всего натуры слабыя, для которыхъ всякое волевое напряженіе тяжело и невыносимо. На этой почвѣ безсилія представленія, врываясь въ сознаніе безъ всякой системы, также легко исчезаютъ, какъ и зарождаются, сплетаются въ неожиданныя, часто автоматическія сочетанія и какъ бы кружатся въ бѣшенной пляскѣ, которую не можетъ остановить волевое усиліе, чуждыя между собой онѣ заполняютъ поле перцепціи и вступаютъ въ неожиданныя сочетанія, отчего сознаніе получаетъ искаженное и расплывчатое изображеніе внѣшняго міра.

___________________ Опредѣленіе мистики М. Нордау __________________

М. Нордау въ слѣдующихъ выраженіяхъ рисуетъ дѣятельность мышленія у мистиковъ, вырождающихся и истощенныхъ, страдающихъ слабостью воли и недостаточнымъ вниманиемъ:
"Блѣдныя, едва различимыя пограничныя представленія ощущаются вмѣстѣ съ хорошо освѣщенными центральными. Сужденіе получается колеблющимся, плывущимъ подобно облакамъ при утреннемъ вѣтрѣ. Сознаніе, замѣчая безформенныя периферическія представленія, тщетно хватаетъ ихъ и истолковываетъ ихъ безъ довѣрія, подобно тому какъ очертаниямъ облаковъ приписывается отдаленное сходство съ существами или предметами.
Благодаря пограничнымъ представленіямъ, по интенсивности мало уступающимъ главному, эта категорія лицъ разомъ видитъ сотни предметовъ въ нихъ и все замечаемыя ею формы старается привести въ связь съ главнымъ представленіемъ, которое ихъ породило. Она однако хорошо чувствуетъ, что связь эта непонятна и необъяснима, она пристегиваетъ представленія къ идее, стоящей въ противоречіи со всеми опытами, и которую она принуждена разсматривать какъ равноценную со всеми другими идеями и сужденіями, потому что она, какъ и остальныя, возникаетъ изъ одного и того же источника и имѣетъ съ нимъ одинаковое значеніе.
И когда эти люди пожелаютъ уяснить себе содержаніе своего сужденія, разобраться въ отдѣльныхъ представленіяхъ, изъ которыхъ оно создалось, то замѣчаютъ, что представленія эти не действительны, не реальны, что они лишь тѣни представленій, не имѣющія названія»

(М. Nordau, "Entartung", Berlin, 1893, В. I.c., 105)

Такъ дѣло обстоитъ у мистиковъ и дегенератовъ въ сферѣ представленій, тоже повторяется въ области чувствованій и желаній. Самыя возвышенные эмоціи, благодаря отдаленной связи съ низшими элементами чувства, пріобрѣтаютъ подчасъ крайне низменную окраску. Религіозное обожаніе часто отзывается эротизмомъ, состояніе экстаза становится рядомъ съ половымъ оргазмомъ, аскетизмъ, въ основѣ своей обусловливаемый различными эстезіями, легко мирится со всякаго рода эксцессами и насильственными поступками. Краснорѣчивѣе всего этотъ психическій хаосъ отражается въ литературныхъ произведеніяхъ мистиковъ. Избытокъ образовъ и необузданность фантазіи порождаютъ безконечное многословіе и особенную вычурность рѣчи, причемъ языкъ испытываетъ потребность въ новыхъ словахъ и звукахъ, отчего прибѣгаетъ къ неологизмамъ, эхолаліи и звукоподражанию. Болѣзненно-волнующія ощущенія ищутъ себѣ выраженіе въ символахъ, отчего произведенія мистиковъ переполнены символикой, этимъ продуктомъ атавизма, составлявшимъ нѣкогда особенность нашихъ отдаленныхъ предковъ! Въ настроеніи мистика преобладаетъ подавленность, доходящая до ипохондріи и объясняемая диспноэтическимъ характеромъ обмѣна веществъ мозговой коры. Въ частной и общественной жизни мистицизмъ, благодаря одновременному притоку разнообразныхъ и взаимно противорѣчивыхъ представленій и чувствованій, остающихся безъ тщательнаго подбора, и парализующихъ волевую и дѣятельную сферу и оставляющихъ индивидуума въ состояніи бездѣятельной созерцательности, налагаетъ печать квіэтизма и душевнаго безразличія.

______________________ Искусственная мистика _________________

Что мистическое состояніе духа содержитъ въ себѣ вопреки утвержденія Гартмана элементы душевной аномаліи, видно уже изъ того, что психическую дѣятельность здороваго организма можно видоизмѣнить въ близкую по своему характеру къ вышеописанной путемъ введенія въ потокъ кровообращенія специфическаго яда. Опытъ этотъ эмпирически практикуется съ незапамятныхъ временъ у множества народовъ и ближайшею цѣлью своей ставитъ достиженіе повышеннаго самочувствія, которое хотя бы временно поднимало личность надъ уровнемъ ея обычнаго душевнаго состоянія. Изъ обширнаго запаса ядовъ бывшихъ и существующихъ въ употребленіи у народовъ всѣхъ странъ, мы остановимся здѣсь на томъ, который по своему фармакологическому дѣйствію на мозговую ткань, ближе всего напоминаетъ функціональную дѣятельность мистическаго интеллекта. Кстати, это вещество, примѣнявшееся въ Персіи когда-то въ очень широкихъ размѣрахъ, увѣковѣчило своимъ именемъ одну изъ наиболѣе безумныхъ сектъ мистическаго ордена измаелитовъ, извѣстную подъ прозвищемъ «гашишиновъ» т.е. потребителей гашиша.

Экстрактъ индійской конопли или гашишъ, принимаемый въ неугрожающихъ дозахъ первоначально возбуждаетъ чувствительность спинного мозга, а въ слѣдъ за тѣмъ и черепного. Сначала ощущаются легкія покалыванія въ затылкѣ, спинѣ, ногахъ, затѣмъ появляются потягиванія членовъ, подвижность, желаніе плясать, прыгать, подымать несоразмѣрныя тяжести. Вслѣдъ за явленіями спинномозгового происхожденія наступаетъ возбужденіе черепного мозга: мысли бѣгутъ, смѣняясь все быстрѣе и быстрѣе, способность фиксаціи ихъ, ихъ провѣрки ослабѣваетъ: отрывочныя идеи врываются въ сознаніе, которое не успѣваетъ прослѣдить ихъ начала и, вступая въ самыя неожиданныя сочетанія, создаютъ мимолетные и невѣроятные фантазмы.

Ассоціаціонный аппаратъ можетъ ослабѣть при этомъ до такой степени, что нарушается связь между чувствительными и проводящими волокнами, отчего, по свидѣтельству Теофила Готье, можно слышать какъ цвѣты издаютъ звуки, а колебаніе звуковъ оставляютъ слѣды на сѣтчаткѣ глаза. Воля отказывается слѣдить за этимъ бурнымъ потокомъ самородныхъ, вызванныхъ внѣшней дѣятельностью идей и предоставляетъ сознанію любоваться капризной калейдоскопической картиной внутренней работы. Напряженная дѣятельность, невзирая на безпорядочность и безплодность, порождаетъ тѣмъ не менѣе чувство особенной гордости. Всѣ чувства гипертрофируются: страхъ обращается въ ужасъ, раздраженіе - въ ярость, антипатія - въ ненависть, тихая привязанность - въ неудержимую страсть, наконецъ, когда ни одна изъ упомянутыхъ эмоцій не нарушаетъ равновѣсія въ основномъ чувствѣ органической жизни, то оно переходитъ въ ощущеніе невыразимаго блаженства, - величайшаго счастья, которое и служитъ главнымъ образомъ привлекательною приманкою для потребителей гашиша.

Подобно тому какъ при нормальныхъ условіяхъ какой-нибудь звукъ колокола слышимый въ отдаленіи, гдѣ его слабыя колебанія, замирая въ неясный шумъ, почти не доходящій до слуха, все еще мысленно растягивается до безконечности нашимъ умомъ, - и при отравленіи гашишемъ музыкальные тоны порождаютъ представленіе о земномъ простраиствѣ необъятной широты и величія. По отношенно ко времени и пространству познавательная способность нарушается особенно.

Минуты кажутся часами, говоритъ Дрэперъ: часы растягиваются въ цѣлые годы и наконецъ всякая сознательная идея времени исчезаетъ и прошедшее сливается съ настоящимъ. Любопытно, что при отравленіи опіемъ (который, кстати сказать, всегда примѣшивается къ циркулирующему на базарахъ востока препарату индійской конопли) однимъ изъ постоянныхъ результатовъ является такое множество образныхъ представленій, что объемъ возбуждаемыхъ ими концепцій кажется безконечнымъ, какъ въ числѣ, такъ во времени и пространствѣ. Отсюда уже переходъ къ абсолютному, котораго добивается мистикъ. То что дается отравленіемъ въ нѣсколько минутъ, можетъ быть, помимо яда, достигнуто путемъ извѣстныхъ упражненій въ болѣе долгій срокъ, а у мистика наконецъ возникаетъ самопроизвольно. Спрашивается - стоитъ-ли цѣнить это «самовозникающее чувство единства нашего 'я' съ абсолютнымъ», какъ нѣчто сверхъестественное, приписывать ему божественное происхожденіе, когда можно добиться этого состоянія при помощи маленькаго комочка гашиша?

_________________ Претензія на интимность къ божеству ______________

И тѣмъ не менѣе, самонадѣянный мистицизмъ расчитываетъ покрыть свои отрицательныя стороны, вытекающія изъ психическаго закона разсѣяннаго возбужденія, тѣмъ повышеннымъ тонусомъ общаго чувства, которое онъ отожествляетъ съ вступленіемъ въ таинственныя отношенія къ Творцу. Съ этой чудовищной претензіей на интимность къ божеству, безъ помощи знаній, которое дается съ трудомъ, безъ строгой дисциплины ума, которой у него не хватаетъ, мистицизмъ стремится овладѣть той областью непознаннаго, которая лишь съ крайними усиліями человѣческой мысли уступаетъ часть своей тайны.

Оправдываясь неудовлетворенностью наукой, которая, накопляя факты и расширяя предъ нами міръ, не только молчитъ о послѣднихъ причинахъ явленій, но съ каждымъ новымъ разоблаченіемъ въ области міровой тайны, ставитъ лицомъ къ лицу съ еще болѣе необъятною бездной невѣдомаго, мистицизмъ отказывается отъ кропотливой работы анализа съ тѣмъ, чтобы отдаться смутнымъ стремленіямъ, забывая, что истина дается только борьбою разума съ чувствомъ, какъ добродѣтель дается лишь борьбою воли съ желаніями. Только этой борьбою достигается прогрессъ, да и то его крайняя медленность зависитъ повсюду отъ противодѣйствія, оказываемаго разуму привычками, наслѣдственностью, воспитаніемъ и безпрерывнымъ самоподражаніемъ. Тамъ же, гдѣ къ этимъ искажающимъ соціальнымъ вліяніямъ присоединяется еще мистицизмъ съ его бездѣйствіемъ, туманной мечтательностью и патологическими отклоненіями, можно ждать лишь застоя, тьмы и безумія.
___________________________________
К. Казанскій, "Суфизмъ съ точки зрѣнія современной психопатологіи"

Изданіе Самаркандскаго областного Статистическаго Комитета.
САМАРКАНДЪ. Типографія „Трудъ", 1905.
Печатано по распоряженію Предсѣдателя Самаркандскаго областного Статистическаго Комитета.
(Голубым выделены подстрочные сноски автора. - Х.Н.)
http://books.google.com/books?id=KnUXAAAAIAAJ

Продолжение:


___________________________________
Об авторе: Константин Константинович Казанский, 1855 - 1910
http://www.nlr.ru/e-case/show_card.php?bm_id=52904&cn=14
___________________________________
Подарок кота uylenspiegel
___________________________________
ЧАСТЬ 1. K ЧАСТИ 2: http://hojja-nusreddin.livejournal.com/2553168.html
Tags: доверие, иран, ислам, метафизика, мистик, психаложэство, суфизм
Subscribe

Posts from This Journal “суфизм” Tag

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments