Ходжа Н. (hojja_nusreddin) wrote,
Ходжа Н.
hojja_nusreddin

Р.Ш. Джарылгасинова, М.Ю. Сорокина. "Академик Н.И. Конрад: неизвестные страницы биографии"


Tворческая деятельность академика Н.И. Конрада (1891 - 1970), его выдающиеся достижения в области изучения филологии, истории культуры и этнографии народов Восточной Азии, в первую очередь Японии, Китая и Кореи; его оригинальные сравнительно-культурологические исследования по проблеме «Запад - Восток»; его вклад в развитие теории и истории мировой культуры - блестящие страницы нашей науки. Между тем полная научная биография Н.И. Конрада пока еще не написана...

* * *

Н.И. Конрад родился в 1891 г. в Риге в семье железнодорожного служащего. Еще в гимназические годы (а учился он в гимназии Императора Николая I) у него пробудился интерес к Востоку, к Китаю и Японии. В отличие от многих других востоковедов петербургской школы, импульс к изучению Востока пришел к молодому Конраду не из книжной древности, а из остроты современных ему социальных коллизий. «Все же почему меня заинтересовали именно языки Дальнего Востока - китайский и японский? - вспоминал Н.И. Конрад. - Ответ простой: Китай и Япония были теми двумя странами, которые властно вошли в мое сознание с первого же момента, когда это сознание стало играть свою роль в моей жизни... В моей семье бывали "Нива", "Вокруг света", "Природа и люди", последние два журнала считались юношескими и выписывались для меня.

И вот в 1900 г. эти журналы были заполнены... Китаем: это был год "Боксерского восстания", "Пекинского сидения", т. е. осады восставшими посольского квартала, когда дипломаты и члены иностранных колоний вынуждены были строить баррикады и учиться держать в руках оружие. Журналы, помещая, конечно, военные снимки, гораздо больше места отводили "географии и этнографии", т.е. описаниям жизни и быта Китая того времени. Так я уже на самой заре своей сознательной жизни узнал про Китай. За Китаем последовала Япония. Это случилось скоро - через четыре года: в 1904 г. началась русско-японская война... В связи с этой войной о Японии стали писать не только "тонкие" иллюстрированные журналы, но и "толстые"; начали издаваться книжки о "Японии и японцах", как многие из подобных изданий назывались...

В 1912 г. Н.И. Конрад оканчивает Факультет восточных языков и Практическую академию. «И тут вмешался тот самый "случай", а может быть - и "судьба", - вспоминал ученый. - Русско-японское общество - полуофициальное, полуобщественное учреждение - решило послать в Японию для изучения этой страны двух "подающих надежды" молодых людей из числа окончивших факультет». Всего два месяца провел Н.И. Конрад в Японии в 1912 г., но они заложили солидный практический фундамент его будущей деятельности. По возвращении из Японии в 1913 г. Н.И. Конрад опубликовал первую научную работу, посвященную японской начальной школе. В том же году началась его педагогическая деятельность: в Киевском коммерческом институте он читал лекции по китайскому и японскому языкам, по этнографии народов Китая и Японии. В 1914 г. Н.И. Конрад вернулся в Петербург и начал подготовку к профессорскому званию при Университете. Накануне первой мировой войны, в июле 1914 г., он снова был командирован в Японию. Первоначально предполагалось, что командировка продлится только летние месяцы. Но возвратился он только через три года - в июле 1917-го. Во время этого пребывания в Японии Н.И. Конрад несколько раз посетил Корею, а также побывал в Китае. Вернувшись в Петроград, Н.И. Конрад сдал магистерские экзамены по японской, китайской и корейской филологии, что открыло ему путь к преподаванию в Университете.

Однако уже к середине 1918 г. Конрад оказался довольно далеко от обеих революционных столиц - в провинциальном, хотя и губернском Орле, где жили его родители. Если осенью 1917 г. когда-то «милюковствующее и кадетствующее сердце» молодого япониста склонялось к поддержке эсеров - так сам Конрад в письме Н.А. Невскому определял направление своей политической эволюции10, - то с начала 1918 г., по-видимому под влиянием Е.Д. Поливанова, он тесно сотрудничает с Китайским советом рабочих депутатов в Петрограде, располагавшимся совсем близко от Университета и Академии наук - на 2-й линии Васильевского острова, а также работает с НКИД Л.Д. Троцкого - переводит на японский язык «Обращение к народам Востока» и «Обращение к трудящимся и угнетенным всего мира».

«Мы ведь теперь живем в стадии творчества, - убеждал он остававшегося в Японии Н.А. Невского, - творчества не только государственной жизни, но и личного индивидуального бытия, поскольку оно теснейшим образом связано с государством. И вот в этом творческом процессе необходимо, если участвовать и не активно, то мыслью, ибо в конце концов только она и творит действенное, действенное для всего своего существа. Без преувеличения могу сказать, что мы перерождаемся и я в том числе».

Сам Н.И. Конрад так никогда и нигде не объяснил, что же именно заставило его покинуть Петроград в конце лета 1918 г. - отставка ли Е.Д. Поливанова из НКИД, начинавшийся красный террор или просто материальные трудности. Возможно, не последнюю роль в этом сыграла и атмосфера в Университете...

Зато в Орле, где было пока еще спокойнее и сытнее, он стал интенсивно преподавать в Пролетарском (позднее - Государственном) университете, а в 1920 г. даже возглавил его, став ректором (до 1922 г.). Под грифом Орловского университета в 1921 г. вышла вторая большая научная работа Н.И. Конрада - перевод и комментарии к японскому литературному памятнику «Записки из кельи» Камо-но Тёмэя, многие темы и образы которого в исполнении Конрада были вполне созвучны переживаемому Россией лихолетью...

В это же время в Орле жили и работали М.М. Бахтин и М.И. Каган, но Конрад не только не сблизился с ними, а скорее разошелся. М.М. Бахтин, отвечая на сетования М.И. Кагана, писал ему в марте 1921 г.:
«...мне кажется, что Вы слишком требовательны к русскому провинциальному Университету. Конечно, Орловский университет - авантюра, это ясно было с самого начала и не могло быть иначе; но уверяю Вас, что авантюрой, по существу, являются все без исключения русские провинциальные университеты, и это совершенно неизбежно, ибо настоящих академиков в России не хватает и на столичные университеты, в провинциальных же сидели в прежнее время чиновники с «гражданскими», но отнюдь не научными заслугами, которым до науки было не больше дела, чем орловскому Конраду, но были они даже зловредны и нетерпимы».

Между тем административные навыки, полученные в Орле, способность слушать и объединять людей очень пригодились Конраду, когда он вернулся в 1922 г. в Петроград. К этому моменту положение в японистике оказалось весьма драматическим. В 1919 г. умер О.О. Розенберг; оставался в Японии еще с дореволюционных времен Н.А. Невский; молодые коллеги Конрада по учебе и японской стажировке не приняли новую власть: Мартин-Готгард-Теодор Рамминг (1889 -?), в сентябре 1917 г. став драгоманом русского посольства, уехал в Японию, оттуда в Германию (здесь он стал доцентом и профессором Берлинского университета, возглавлял Институт Японии; после войны руководил отделением японологии в университете им. Гумбольдта, избран членом немецкой АН); Орест В. Плетнер (1892 -?), занимавшийся вопросами морфологии японского языка, также после сдачи в апреле - мае 1917 г. магистерских экзаменов поступил в МИД и уехал в Японию, где всю жизнь преподавал русский язык (в Осаке, Кобэ, Киото); С.Г. Елисеев после ареста в мае - июне 1919 г. через год - в сентябре 1920 г. бежал в Финляндию, став впоследствии профессором Гарварда и Сорбонны; Е.Д. Поливанов, не поладив со старой профессурой и новыми советскими хозяевами, уехал в Ташкент. Из известных специалистов-японистов помимо Конрада в Центральной России оставался только Олег В. Плетнер (1893 - 1929), профессорствовавший в Московском институте востоковедения. В соавторстве с Поливановым он написал первую научную грамматику японского языка, которая вышла в 1930 г.

Кадров японистов - преподавателей, переводчиков, исследователей - практически не было; фактически институциональную структуру дисциплины надо было создавать заново.
Это оказалось тем более непросто, что петроградские востоковеды - классики старой школы вообще не очень-то признавали японистику самостоятельным предметом. В.М. Алексеев вспоминал, что как-то С.Ф. Ольденбург, услышав от него об оставленном при Университете японисте, которого Алексеев усердно расхваливал, - а им был не кто иной, как Н.А. Невский, - скептически произнес: «У этого человека дурной вкус, ибо, пройдя курс китайской культуры, он увлекается лишь ее вариантом». Отношение ко «вторичной» японской культуре явно переносилось и на тех, кто ею занимался...

Театр особенно привлекает в эти годы ученого, и он начинает читать лекции по истории японского театра в знаменитом «Зубовском институте» - Институте истории искусств на Исаакиевской площади; сотрудничает с С. Радловым и В.Э. Мейерхольдом. «Будущий маститый академик-марксист, - вспоминал все тот же Б. Филиппов, - был тогда отнюдь не марксистом, но склонным к мистике полуправославным-полуантропософом, не только талантливым востоковедом, но и неплохим пианистом, не только историком и лингвистом, но и горячо увлекающимся медиумизмом и спиритизмом, а также полуголыми девушками-танцовщицами из студии "Гептакор" на Большом проспекте». Этот явно пропитанный иронией портрет Конрада «кисти» все того же Б. Филиппова тем не менее очень точно воспроизводит еще сохранявшуюся в 20-е годы традиционную «многоукладность» научной среды. Интеллигентский Петроград - Ленинград 20-х годов был переполнен разнообразными кружками и «академиями» (кстати, пока никто еще не задался вопросом, откуда такая тяга в самоназваниях того времени именно к «академии»). В тогдашних «академиях» - художественно-литературно-религиозно-философской (Хельфернак), собиравшейся по средам на бывшей Церковной ул., «Космической» (о ней писал Д.С. Лихачев), «Мещаниновской» (созданной вокруг того, кого называли то тенью, то жертвой «сумасшедшего» академика Н.Я. Марра, - Ивана Ивановича Мещанинова, и куда входили Л. Башинджагян, Б. Латынин, Т. Пассек, А. Рифтин, захаживал к ним и И.Г. Франк-Каменецкий) и, наконец, «Малой Академии», или Малака «азмузов», т.е. Азиатского музея Академии наук, - особую конструирующе-конструктивную роль имел игровой элемент, своим «частным, домашним» характером охранявший автономность профессиональной среды и противостоявший разрушению традиций. Помимо Хельфернака Конрад приходил в кружок А. Мейера (Н.В.Пигулевская, М.В.Юдина, А.Гизетти, С.А.Алексеев-Аскольдов).

Его имя упоминается и в связи с деятельностью «Кантовского семинара» (М. Бахтин, А. Франковский, Б. Энгельгардт, Б. Залесский, М. Тубянский). Трудно судить о степени реальной интегрированности Конрада в эти общности, его участие в них скорее похоже на поиски своего пути, однако несомненно, что многие историософские размышления Н.И. Конрада 50 - 60-х годов своими корнями уходят в «кружковую философию» Ленинграда 20-х годов. Широта и многогранность исследовательских интересов Н.И. Конрада далеко не всегда встречали понимание в собственно востоковедной среде.

Зимой 1932 г., когда он выдвигался Институтом востоковедения в члены-корреспонденты АН СССР, против его кандидатуры с завидным единодушием выступили и арабист И.Ю. Крачковский, и синолог В.М. Алексеев. Причем Крачковский посчитал кандидатуру Конрада «недостаточно научно обоснованной» как раз потому, что «научный характер работы Н.И. Конрада производит впечатление поверхностности благодаря слишком широкому размаху его работы и кругозора». Такая мотивация тем более казалась странной, что сам И.Ю. Крачковский немало времени отдал изучению современной арабской литературы. Через много лет именно в очерке, посвященном Крачковскому, Конрад вспоминал, явно имея в виду свою нетрадиционную для «классического» востоковеда научную проблематику, что «в те времена начинающий ученый мог рассчитывать на самую активную поддержку своих учителей, когда они его видели сидящим над средневековой арабской рукописью. И не так просто было тогда молодому ученому сказать, что он с вниманием читает и недавно вышедший роман какого-нибудь современного сирийского, ливанского или египетского писателя. И не только читает, но и считает возможным писать о нем. И не только писать, но и считать изучение творчества современного арабского писателя наукой».

Раскол в стане востоковедов - между ведущими специалистами классической ориенталистики, сосредоточенными преимущественно в Петрограде - Ленинграде, и большой группой молодых, начинающих, в основном московских востоковедов, чьи интересы были связаны исключительно с изучением современной им экономической и политической обстановки на Востоке, - наметился буквально сразу после Октября. Процесс поляризации и конфронтации этих двух направлений и составил основу драмы отечественного востоковедения 20 - 30-х годов. Н.И. Конрад - и в силу характера, и в силу «естественного монополизма» в японистике и необходимости заниматься всем спектром японоведческих проблем - оказался меж теми и другими. Волна критики ведущих академиков-востоковедов, часто переходящая в откровенную травлю, возникла вовсе не в 30-е годы, а значительно раньше, с начала 20-х.

Достаточно вспомнить полугодовой арест и предполагавшуюся ссылку в 1922 - 1923 гг. И.Ю. Крачковского
, неоднократные задержки и отказы в выдаче ему заграничного паспорта, всякий раз благополучно завершавшиеся лишь благодаря дипломатии непременного секретаря АН СССР акад. С.Ф. Ольденбурга, которому, впрочем, удавалось добиваться положительных решений о выезде И.Ю. Крачковского за границу лишь ценой угрозы своей отставки. Не менее сложная ситуация складывалась и вокруг В.М. Алексеева, достигшая «точки кипения» в 1937 - 1938 гг., когда его «реакционно-буржуазные установки» рассматривались и на активе Академии наук в мае 1937 г., и на заседании Президиума АН в июне того же года. А уж после появления 31 мая 1938 г. в «Правде» статьи «Лжеученый в звании советского академика», подписанной ученым секретарем ИВАНа Х. Муратовым, все лето 1938 г. прошло в бесконечных обсуждениях и осуждениях, что, впрочем, не помешало всего через семь лет - в 1945 г. наградить академика В.М. Алексеева орденом Ленина «за большие достижения в науке».

Почти всегда метод решения всех проблем у нападавшей стороны был прост и незамысловат - апелляция к высшим партийным властям. Когда в 1929 г. в очередной раз был поднят вопрос о слиянии учебных востоковедных вузов Москвы и Ленинграда в единый центр, коммунистическая фракция Ленинградского восточного института (ЛВИ) направила докладную записку в Комиссию ЦК ВКП(б), возглавлявшуюся наркомом просвещения РСФСР А.С. Бубновым, с выражением своей точки зрения, заключавшейся в том, чтобы создать такой центр в Москве, на базе Коммунистической академии. В записке-доносе проводилась четкая «классификация» преподавателей института по принципу, уже хорошо отработанному в литературе на «попутчиках», - «кто не с нами, тот против нас», что подытоживалось выводом о нецелесообразности востоковедного вуза в Ленинграде - «цитадели идеалистической профессуры». По этой «классификации» Н.И. Конрад попал в категорию «чуждых».

О том, чем грозили такие «ярлыки», он мог догадываться. Все 20-е годы питерские чекисты активно «прочищали» интеллигенцию в городе, а разгром мейеровского «Воскресения» и аресты многих хороших знакомых Конрада в 1929 - 1930 гг. вынуждали, по-видимому, задумываться и о своей судьбе. Возможно, именно эти события, с одной стороны, вызвали некоторую паузу в научной работе Конрада в 1930 - 1931 гг., а с другой - подтолкнули его к решительному шагу, знаменовавшему совершенно определенное изменение тематики его научных исследований, - теперь в них все чаще мелькает проблематика нового и даже новейшего времени.

А в сентябре 1933 г. в газете «За социалистическую науку» появляется статья Н.И. Конрада под красноречивым названием «Я не мыслю своей работы без участия коммунистов».
Что это - попытка отвести беду от своего дома или сознательный конформизм? Можно по-разному отвечать на этот вопрос, но взгляд из 90-х годов, обладающий преимуществом ретроспективного видения, вряд ли сможет в полной мере различить все оттенки внутренней драмы ученого. Когда же всего через два года в японистике разразится настоящая «гроза», его позиция будет тверда.

В ноябрьском номере журнала «Литература национальностей СССР» за 1935 г. была опубликована рецензия в недавнем прошлом проф. Дальневосточного университета Н.П. Мацокина на вышедшую в 1934 г. первую часть «Учебника японского языка» П. Гущо и Г. Горбштейна. Рецензия была написана «с марксистских позиций» и, кажется, в большей степени представляла собой попытку «реабилитации» самого автора рецензии, в 1932 г. осужденного на 10 лет лишения свободы и в марте 1934 г. освобожденного «условно-досрочно». Учебник квалифицировался в рецензии как собрание терминологического хлама, а авторы обвинялись в протаскивании японского национализма, пособничестве британскому империализму и даже в насаждении феодализма в советской науке. Обвинения вполне в духе времени!

Но вот ответ, напечатанный в 1936 г. в «Библиографии Востока» - органе Института востоковедения - и подписанный 37 ведущими японистами страны, почти беспрецедентен как пример открытого коллективного профессионального выступления. «Наш протест, - писали ученые (среди них Н.И. Конрад, Н.А. Невский, Е.М. Колпакчи, А.Е. Глускина и др.), - направлен против рецензии Н.П. Мацокина как таковой, поскольку она направлена по существу против всего советского японоведения... При этом эта рецензия как по своему содержанию, так и по тону стоит полностью вне приемов научной критики».

Отвергая «жанр» политической рецензии на научно-учебное издание, японисты тем самым выражали свое отношение к подобному стилю ведения полемики, к системе навешивания политических ярлыков, господствовавшей в обществе, и фактически подписывали себе приговор... Аресты 1936 - 1937 гг. захватили все научные академические учреждения Ленинграда: институты, Главную астрономическую обсерваторию, библиотеку, типографию, издательство и т. д. Но особенно тяжело пострадал Институт востоковедения, где были репрессированы А.И. Востриков, Ю.К. Щуцкий, Ц.Ж. Жамцарано, А.Ф. Искандеров, М.С. Троицкий, П.Е. Скачков, Д.П. Жуков, М.И. Тубянский, Б.А. Васильев и многие другие.

В той или иной форме каждому из них инкриминировалась «связь» с западными и японской разведками. О смысле и последствиях подобных обвинений никто в НКВД вопросом не задавался; цель же - проста и ясна, а главное, соблазнительно легко достижима, ибо многие востоковеды неоднократно бывали за границей и просто созданы были для роли шпионов. Кульминацией разгрома ИВАНа стал арест в октябре 1937 г. его директора академика А.Н. Самойловича. Впрочем, на этом не успокоились. В течение зимы 1937 - первой половины 1938 г. шел интенсивный процесс сбора компрометирующих материалов на ведущих академиков института - И.Ю. Крачковского и В.М. Алексеева. Особенно старался ученый секретарь ИВАНа Х.И. Муратов (1905 - 1942?), регулярно составлявший «научно-общественные отзывы», не отличимые от доносов. Именно этим человеком, свежеиспеченным выпускником Ленинградского института красной профессуры, «по разверстке культпропа ЦК партии и горкома партии» направленным в ИВАН, незадолго до того были написаны «заявления» в Отдел науки ЦК ВКП(б) на А.И. Вострикова и М.С. Троицкого, погубившие обоих ученых.

Не менее тяжелая обстановка сложилась и в ЛВИ, где Н.И. Конрад возглавлял кафедру японского языка с 1922 г. ЛВИ, ориентированный на подготовку специалистов-практиков, имел специфику в своей работе. Его выпускники занимали, как правило, достаточно высокое служебное положение в Коминтерне, Профинтерне, КИМе и т. п. Кроме того, наличие в институте с 1934 г. особого (японского) сектора, готовившего кадры для НКВД, создавало для преподавателей как иллюзию относительной безопасности - «важности» для органов, так и еще более усиливало нервозность, ибо каждое «неудачное» слово могло стоить жизни...

О том, что тучи над головой проф. Н.И. Конрада собирались, ясно говорили события, происходившие в ЛВИ с осени 1937 г., когда началась бесконечная чехарда смены директоров института. Наконец 22 апреля 1938 г. появился приказ по институту, вносивший существенные изменения в список заведующих кафедрами: кафедру японского языка теперь возглавил доц. Д.И. Гольдберг. А 28 июля 1938 г. по ложному обвинению был арестован чл.-кор. АН СССР, заведующий японо-корейским кабинетом ИВАНа проф. Н.И. Конрад. «Меня взяли прямо из-за стола», - вспоминал Н.И. Конрад в одном из писем 60-х годов Б.Б. Вахтину. Через полтора месяца, не дожидаясь решения судебных органов, 5 сентября 1938 г. его исключают из состава научных сотрудников ИВАНа.

Арестом Конрада замыкалась одна из бесчисленных цепочек арестов «по специальности», когда «вычищались» целые научные учреждения - от дворника до директора института, от аспиранта до академика и члена-корреспондента. Такой участи подвергся и Институт востоковедения - бывший Азиатский музей, гордость отечественной науки, где концентрация специалистов мирового уровня была едва ли не наибольшей во всей Академии. Сегодня то, что произошло с востоковедением в 30-е годы, признано катастрофой.

Больше года провел Н.И. Конрад в ДПЗ - Доме предварительного заключения на Шпалерной. Ведшие «дело» Конрада зам. начальника отдела Управления НКВД по Ленинградской обл. Голуб, следователь Трухин, начальник отдела Соловьев, сотрудники Гаркавенко, Слепнев и др. систематически избивали его, держали по нескольку часов в «стойке». Конрад дважды отказывался от данных ранее под пытками показаний.

Через год, 10 ноября 1939 г., решением Особого совещания при НКВД СССР он был осужден по статье 58, п. 1-а на 5 лет исправительно-трудовых лагерей. «Измена Родине» - так квалифицировалась в понятиях Уголовного кодекса многолетняя работа ученого. Н.И. Конрад получил «всего» 5 лет... Значит ли это, что на него так и не удалось подготовить серьезных показаний и признаний, или же сыграло свою роль то обстоятельство, что он находился под следствием в период «от Ежова к Берии», обусловившее сравнительную мягкость приговора?

Сразу после осуждения, 12 декабря 1939 г., в «вагзаке» ученый был отправлен в лагерь в Красноярский край. Теперь местом его «работы» стала производственная зона Канского лагерного пункта № 7 КРАСЛАГа НКВД СССР. Вспоминает его товарищ по лагерю Н.И.Воротынцев: «...Н[иколай] И[осифович]... ходил с нами в рабочую зону, на лесосклад. Сперва кору и сучья жег, потом стал понемногу втягиваться в более тяжелую работу. И пайку хлеба стали давать уже до 600 - 700 грамм [...].
Я видел, как трудно Н[иколаю] И[осифовичу] ладить с рычагом-стежком в раскатке бревен. Ветви нашей узкоколейки часто давали сбои: мусором и снегом забивались рельсы, да и сама "вертушка"-разминовка далеко не всегда срабатывала. И я после согласования с бригадиром снял Н[иколая] И[осифовича] с раскатки и поставил его путевым рабочим на узкоколейку и "вертушку" [...]. Однажды, лежа на нарах, Н[иколай] И[осифо-
вич], отдохнувши после ужина, сказал: "А я хочу признаться, что работа путевого обходчика мне внутренне импонирует. Во-первых, я один. Никто не мешает поразмышлять. К тому же не слышу блатного жаргона. А во-вторых, и это главное, я с пешней, эмблемой трудового процесса, направленного на расчистку путей. И, как ни странно (пусть не покажется это суеверием), это не только внутренне импонирует мне сейчас, но интуитивно вселяет надежду, что цель моей жизни - Восток, Япония - будет закончена. Я с большой охотой тружусь на линии моей теперешней узкоколейки по азимуту Вест-Ост!"

Прошло некоторое время. Однажды ночью в наш лагерный барак пришел рассыльный из комендатуры, разбудил рядом спящего со мною на нарах Н[иколая] И[осифовича], приказал собраться с вещами и следовать за ним [...]. Слышно было, что по ходатайству В.Л. Комарова Н.И. Конрада из лагпункта "ОЛП" № 7 в г. Канске перевели в спецбюро... для завершения работы по Японии».

Лагерный слух оказался верным. 20 апреля 1940 г. в связи с пересмотром дела Н.И. Конрада направили в Бутырскую тюрьму (Москва), а решением того же Особого совещания при НКВД СССР от 8 сентября 1941 г. дело прекратили за недоказанностью вины.

Существует версия, что часть этого времени ученый работал в Саратовской «шарашке». Но доподлинно известно только то, что освобожден он был 6 сентября 1941 г. и большую роль в этом сыграл президент АН СССР В.Л. Комаров, которому Н.И. Конрад писал:
«Глубокоуважаемый Владимир Леонтьевич! Считаю своим долгом сообщить Вам как своему Президенту, что с 6-го сего сентября я освобожден с прекращением дела. Таким образом, моя всегдашняя уверенность в том, что истина в конечном счете должна восторжествовать, полностью оправдалась... я был переведен в Москву, где сразу же, еще до окончания дела, получил возможность возобновить свою научную работу [...] я сделал перевод и комментировал два классических китайских трактата по военному искусству, лежащие в основе всей теории и практики войны как в Китае, так и в Японии. Это трактаты китайских стратегов - Сунь-цзы и У-цзы. Насколько мне из-вестно, они изучаются, не говоря уже о Китае, во всех высших военных учебных заведениях Японии. Мне удалось дать не только широкий филологический и исторический комментарий, но и проиллюстрировать отдельные положения трактатов примерами из военной истории Китая и Японии. Думается, что знакомство с основами классической стратегии Востока может быть небесполезным и у нас. Размер этих работ - 35 п.л. и 15 п.л.
Наряду с этими готовыми работами я закончил вчерне историю японской литературы, подводящую итог моему университетскому курсу. Мне была предоставлена далее возможность вернуться к работе над японо-русским словарем, оборвавшейся в 1938 г. За это время я сделал следующее: систематически читая современную японскую газетную и журнальную прессу, я собрал весьма значительный материал по лексике 1939 - 1941 гг., весьма специфической в соответствии со спецификой исторической обстановки тех лет. Это даст возможность вооружить словарь словами новейшего происхождения, что я и намерен сделать вместе с просмотром того, что было сделано без меня».

Добавим к этому, что в личном архиве Н.И. Конрада сохранилась рукопись большого обзора истории китайской литературы - одной из значительных работ ученого в области синологии, написанная в июле - августе 1941 г. во внутренней тюрьме
НКГБ на Лубянке. Начало Великой Отечественной войны, угроза нападения со стороны Японии заставили власти вернуть многих японистов из мест заключения, лагерей. Фактически война спасла их. Возвращавшиеся ученые использовались как переводчики, а некоторые из них работали и в военной разведке.

Чудом выжившие люди, истосковавшиеся по любимой работе ученые с удвоенной энергией стремились помочь своей стране. Война разбросала их по всему Союзу, но к 1943 - 1944 гг. многие из тех, кто оказался в эвакуации, стали приезжать в Москву, где под председательством и руководством академика И.Ю. Крачковского сформировалась московская группа Института востоковедения. Очень скоро, после отъезда И.Ю. Крачковского в Ленинград, ее возглавил Н.И. Конрад, официально числившийся профессором Московского института востоковедения им. Нариманова. Группа постепенно становилась серьезным исследовательским центром, объединявшим, по сути, всех востоковедов, по тем или иным причинам находившихся в Москве.

Вот как вспоминал об этом периоде выдающийся отечественный китаист Р.В. Вяткин:
«...в 1943 г., временно, на военный период объединились московские и ленинградские востоковеды. На ее (группы) заседаниях, проходивших на Волхонке, 14, заслушивались отдельные доклады, научные сообщения. Проходил обмен мнениями по актуальным проблемам востоковедения. В обсуждениях принимали участие такие знатоки Востока,как арабист акад. И.Ю. Крачковский, китаевед акад. В.М. Алексеев, тюрколог акад. В.А. Гордлевский, японовед, тогда еще чл.-кор. Н.И. Конрад, историк акад. В.В. Струве, а также большая группа востоковедов следующего поколения - А.А. Губер, В.И. Беляев, А.Ф. Миллер, Б.Н. Заходер,Л.В. Симоновская и многие другие...
На общем фоне этих - всегда интересных заседаний - меня особенно впечатляли выступления Николая Иосифовича Конрада. Они всегда отличались каким-то особым изяществом, широтой проблем по истории восточных культур, связи цивилизаций Востока и Запада и других аспектов обсуждаемых тем. Его выступления были своеобразным фейерверком ума и знаний, они были, как правило, недлинны, но предельно ясны и логичны».

В Москве Н.И. Конрад также предпринимает энергичные попытки для того, чтобы восстановить прежний высокий статус востоковедной науки: он один из главных организаторов в первые послевоенные годы индийской, китайской, японской сессий
Института востоковедения, получивших признание в кругах научной общественности. Однако нормальное развитие науки было вновь трагически подорвано кампанией по борьбе с космополитизмом на рубеже 40 - 50-х годов. Академические институты принуждают принимать воинственные резолюции, на практике выливавшиеся в изгнание из научных учреждений многих неугодных и неудобных специалистов, в новую волну арестов и ссылок.
Не обошли они и востоковедов. Летом 1950 г. акад. И.Ю. Крачковский, вернувшись из отпуска, не обнаружил ни одного сотрудника своего Арабского сектора - все они были уволены в связи с реорганизацией института. Как и осенью 1947 г., после предпринятого акад. И.Ю. Крачковским демарша - заявлении с просьбой об отчислении и его из ИВАНа, сотрудники были восстановлены, но 24 января 1951 г. И.Ю. Крачковский скончался. В мае того же года умер акад. В.М. Алексеев. В Москве из Института востоковедения был уволен близкий друг Н.И. Конрада, историк науки Т.И. Райнов.

И подобных фактов было множество. В такой ситуации поистине безумным выглядел поступок Н.И. Конрада, уже прошедшего лагеря и прекрасно знавшего об арестах «повторников»: на заседании бюро Отделения литературы и языка АН СССР он осмелился возражать против увольнения из Пушкинского Дома известного литературоведа Б.М. Эйхенбаума, единственный из всего состава бюро!

В 1955 г. Н.И. Конрад предпринимает попытку помочь А.А. Ахматовой вызволить из лагеря ее сына, востоковеда Л.Н. Гумилева. Не дожидаясь его освобождения, Н.И. Конрад пытается привлечь Льва Николаевича к работе над многотомной «Всемирной историей». Как вспоминает Э.Г. Герштейн, «особенно горячо отнесся Конрад к Гумилеву, когда прочел его рукопись (20 листов) по истории Срединной Азии, которую Лев написал в лагере и ухитрился переслать мне в октябре 1955 года. Перепечатав на машинке, я отнесла ее Конраду. С какой нежностью он держал в руках, как будто взвешивал каждую, четыре красные папки, в которые я вложила рукопись!».

Немало способствовал Н.И. Конрад освобождению известного япониста В.М. Константинова (1903 - 1967), затем переводу его в Москву, зачислению в Институт востоковедения АН СССР, защите докторской диссертации, публикации книг. Недавно впервые опубликованные письма Н.И. Конрада к В.М. Константинову свидетельствуют о заботе, искреннем участии, о готовности прийти на помощь, о дружеском отношении учителя (В.М. Константинов в 1927 г. стал первым аспирантом Н.И. Конрада), старшего коллеги.

Вот один из фрагментов письма Н.И.Конрада от 31 марта 1964 г.: «Много-много лет назад мы встретились с Вами, и тогда уже завязались наши с Вами дружеские отношения. Потом наступил долгий-долгий провал. Исчезли мы оба: я - на более короткий срок, Вы - на очень длинный. Прошли десятилетия, и судьба снова свела нас вместе, даже в одном городе, в одном Институте».

В 1958 г. Н.И. Конрад избран действительным членом Академии наук СССР, а в 1969 г. он первым из советских японистов удостоен правительством Японии Ордена Восходящего Солнца. Одним из важнейших направлений деятельности Н.И. Конрада в эти годы становится работа по сохранению и публикации творческого наследия погибших ученых, помощь оставшимся в живых. И эта непростая работа, требовавшая в 50 - 60-х годах большого человеческого мужества, проходила через его сердце.

Память об ушедших учителях, друзьях и коллегах, помощь тем из них, кому удалось выжить, пройдя сквозь ад сталинских тюрем и лагерей, материализовались в жизни Николая Иосифовича Конрада в многолетний, каждодневный труд по изданию самого ценного для ученого - их научного наследия. Пожалуй, трудно назвать имя другого академика, столь же много сделавшего в этой области в 50 - 60-е годы. «Я ждал восемь лет, пока добился издания посмертного труда двух своих погибших товарищей, но дождался», - писал он в одном из писем в 1961 г.47 - это о «Тангутской филологии» Н.А. Невского (М., 1960) и «Китайской классической "Книге перемен"» Ю.К.Шуцкого (М., 1961). Позже с его помощью вышли труды М.М. Бахтина и Я.Э. Голосовкера, Е.Д. Поливанова и Ф.И. Щербатского. Н.И. Конрад оказался последним из плеяды великих отечественных ориенталистов XX в.; драматизм и трагичность эпохи глубоко отразились на его судьбе, но не сломали ученого, видевшего свой долг в сохранении традиций, преемственности, неразрывности связей научного сообщества вне зависимости от социальных коллизий века.

Именно Н.И. Конрадом в 50 - 60-е годы открыто исповедовался и публично защищался примат общечеловеческих ценностей, их первенство в системе духовных приоритетов общества. «Диалог культур» был для него не только диалогом разных цивилизаций, Востока и Запада, но и имел большой внутренний смысл, утверждая единство отечественной культуры. «Ужасы и кровь не могут быть оправданы... они только могут быть искуплены. Сейчас я, пожалуй, добавил бы... или прощены. Конечно, теми, кто имеет право прощать и внутреннюю силу прощать. Вспомнил бы и слова Февронии в "Китеже": "Всякий грех простится, а который не простится, тот забудется"», - размышлял Н.И. Конрад незадолго до смерти...

* * *

Творческое наследие Н.И. Конрада огромно. За подготовку двухтомного «Большого японско-русского словаря» (М., 1970) в 1972 г. ему посмертно была присуждена Государственная премия. После смерти Н.И. Конрада усилиями его вдовы Н.И. Фельдман-Конрад были подготовлены и опубликованы три тома «Избранных трудов», среди которых немало работ, увидевших свет впервые, а также сочинений, давно ставших библиографической редкостью. Значительным вкладом в изучение научного наследия Н.И. Конрада стал выход уже упоминавшейся книги «Н.И. Конрад. Неопубликованные работы. Письма». И все же необходимо признать, что некоторые аспекты исследовательской, творческой деятельности Н.И. Конрада еще до сих пор не получили должного освещения. Это в первую очередь касается его вклада в изучение этнографии, культуры и истории Кореи...

* * *

Академик Н.И. Конрад оказался в числе немногих уцелевших востоковедов старшего поколения. Через всю жизнь он пронес в себе память и боль о погибших друзьях. Сила его духа, возможно, по-настоящему раскрывается перед нами только сейчас - через официальные документы, воспоминания, письма. «Такие люди, как Николай Иосифович, важны для нас - как образец важны, и не частностями только, а самой сутью, той - в глазах многих - старомодной сутью, в основе которой любовь к человеку и вера в него, - писал о своем учителе Б.Б. Вахтин. - Он был из тех людей, самый тип которых почти совершенно исчез, а возродится ли когда - неведомо».

Отметим автобиографические зарисовки-воспоминания Н. И. Конрада: Когда и как я стал востоковедом. - Народы Азии и Африки. 1967, № 5, с. 237
...
_____________________________________
http://uz.koresaram.doira.uz/Articles/ArticleInfo.aspx?Id=c33cf171-f86a-4686-bfab-269ae5344195
Tags: био, китай, наука, совок, террор, учёный, чк, япония
Subscribe

Posts from This Journal “био” Tag

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments