Ходжа Н. (hojja_nusreddin) wrote,
Ходжа Н.
hojja_nusreddin

Categories:

Стихи Фаддея Булгарина - 1

России странствуя вселенной,
То меж холмов, то вдоль реки,
То по долине отдаленной,
Счастлив возница утомленный
Встречать стезею искривленной
Почтовых станций огоньки.

В стенах дорожного трактира
Ему харчевня и квартира,
Да кружка пуншу, если хвор,
С купцом проезжим разговор,
То сериозный, то шутейный,
Над жаркой чашею питейной,

Что обещают небеса
До утра сыпать белым пухом,
Что полнятся деревни слухом,
Что прирастет цена овса,
Что дурно чинят мостовые,
Что помельчали чаевые,

Что турка вновь грозит войной,
И чает выступить весной,
Что врут царю его бояре,
И тот в гремливом циркуляре
Засим велит ломать и сечь
Что должно б холить и беречь.

Не раз, гоним буранным хладом,
Ни зги не зря над конским задом,
И я понуку слал одрам
Поворотить в разливах снега,
Взыскуя крова и ночлега
По постоялым по дворам.

И там, за стенами подворий,
Где пламень кухни полыхал,
Тьмы презабавных я историй
У очага переслыхал.

Вот две из них. Внемли без гнева
Простым гармониям напева
Провинциальных этих саг:
Из них звучит былое живо,
Бежав забвения счастливо
Средь ворохов моих бумаг.


ЕВРЕИ

I

Евреев мирных вечный род
Живет по заводям местечек,
Судьбы спасаясь от невзгод,
Приемлет вечный свой исход,
Хранит уклад и обиход;
По вечерам при свете свечек
Твердит Талмуд, блюдет мицвот1
Лишь землю озарит восход,
Уже курится дымоход,
Очнувшись от ночных дремот,
Хозяйки возятся у печек,
Шумят детишки у крылечек,
А старики, устроив сход,
Длиной тщеславятся бород,
И пейсов плавностью колечек,
И знаньем дебрей мишнайот2.
С утра в шабат у синагоги
Сынов Израиля парад:
Всяк иудей субботе рад;
Стучит возок, грохочут дроги,
Коляска легкая спешит,
Идут и пеши: паки, паки,
Бекеши, фраки, лапсердаки,
Платки, меховые колпаки,
Менялы, шойхеты3, маклаки
Седые старцы и юнаки –
Народ на площади кишит,
Взыскуя чтения Брейшит4,
И на ворота пялит зраки.
Часы пробили. Наконец
Раввин, духовный их отец,
Отверз молельные чертоги,
И вот под своды синагоги
Склонить пред Гoсподом главу
Идут гуськом, по старшинству,
Меламед5 Кац и могель6 Коган,
Такою честию растроган,
За ними шествуют вослед
Богач Гольдштейн, согбенный дед,
С своей уродливою дщерью,
И, оказавшись перед дверью,
Они, приотворив кошли,
Бросают горстию рубли.
Звенит сребро о стенки кружки.
«Богатый», – шепчутся два служки, –
«Заезжий дом дает ему
До тыщи в месяц одному,
Да и корчма, он в доле с братом.
Сочти!» – «Ах, сладко быть богатым»! –
«А мне б такой достаток, я б...» –
Идут, идут – брадат и ряб,
Скорняк Шмульзон и Дрейфус пекарь,
Сметливый Эзелькопф аптекарь,
И сойфер7 ревностный Бухштаб.
И, отделившись вереницей
Перед молельною светлицей
От их шумливыя супруг,
Они, сокрывшись за мехицей8,
В раздумьях замолкают вдруг,
Садятся отрешенны, строги,
В высоких помыслах о Бoге,
Царя Небесного щедрот
Взыскуя словом в день шабата,
Цицит9 плетут замысловато
И поправляют атарот10.
Но вот ликующего гула
Благочестивых горожан
Волна катит: проходом шула11
К ковчегу близится хазан12;
Как дорогого злата слиток,
Подъемлет шуйцей тяжкий свиток,
Десницей отворяет край,
И над склоненными мужами,
Под своды, выспрь, меж витражами
Несется адонай сфатай13.
Оборотясь к руинам Храма,
Стоят потомки Авраама,
Молитвы жаркие творя,
Псалма твердя распевы длинны,
Чела склоняя и тфилины14
Во славу Вышнего Царя.
Когда ж смиренны смолкнут хоры,
Сердца молитвой отогрев,
Евреи внемлют слову Торы,
То повторяя нараспев
Ее священные калемы,
То разом замирают, немы,
Гoсподню истину прозрев,
Ее надмирное свеченье,
И, испытавши облегченье,
Молельный завершая труд,
Вослед за Торою идут,
Во шкап священный водружают,
Его толпою окружают,
И на него замок кладут.
Внезапу враз домина храма
Взялась волной живого гама:
Звучит и смех, и болтовня,
И прихожане, гомоня,
Толкуют о делах семейных,
Погодье, ценах бакалейных,
Об урожаях ячменя,
О лени отроков беспутных,
О заграничных слухах смутных,
Что будет в Персии резня,
Что чернь волнуется Варшавы,
Что пали до беспутства нравы,
И где бы подковать коня,
И ладно и ценой доступно,
И не сойдясь в последнем купно,
И веру не прияв ничью,
Глаголет всяк свою рацею,
И покидая ассамблею,
Ко своему спешит жилью.

II

Пешком домой нейдет богатый,
Зане и транспорт гужевой.
Гремит возок по бугреватой
Да ямоватой мостовой.
Присев на низкую скамею,
Вцепившись в узкий свой насест,
По-птичьи вытянувши шею,
Гольдштейна дщерь глядит окрест,
Движенью внемля ненасытно.
Ей все забавно, любопытно:
Проулка шум, движенье дня,
Мальчишек резвых беготня,
Ройба и гам народа Торы,
Степенных старцев разговоры,
Живой парад бород и шляп,
Собачий лай и конский храп,
Соседок шумные раздоры,
Дворы, колодцы и заборы,
Вороты, ставни и запоры,
Лавчонки, мусорные горы,
Субботы праздной суета,
Физиогномия кота,
В окне возникшая чердачном;
Старик сидит и с видом мрачным,
Не в силах горечь превозмочь,
Недвижный, все глядит на дочь.
Она была дурна собою:
Худа, болезненна на вид,
Ей оспа сыпию рябою
Покровы тронула ланит,
Она вздыхала вдруг недужно,
Она неловко, неуклюжно,
Вприхромку двигалась. Она,
Бывало, сидя у окна,
Могла вперять часами очи
Во смутный мрак осенней ночи,
Пока из тучи вдруг луна
Не появлялася, полна,
И дева жмурилась с испугом
И отпрядала, смятена;
Она была, увы, больна:
Падучей горестным недугом
Она была поражена.
Дом покидая боязливо
Единый на неделе раз,
Молитвы ради, жадных глаз
Не сводит по дороге Рива
С картин сумятицы мирской,
Где жизнь веселием искрится,
Чтоб, воротившись, затвориться
В полубольничный свой покой,
Повесить вестл15, надеть передник,
Упрятать косы под чепец,
И на семь дней един отец
Ей будет друг и собеседник,
И духовник, и исповедник,
И опекун, и Торы чтец...
На небе солнца шар калился.
Двором ступая ко крыльцу,
Старик участливый склонился
К ея болезному лицу,
И сам надеждой осветился,
И слышит дщерь, робка, тиха:
«Сегодня, Рива, я молился
Чтоб Бoг послал нам жениха». –
«Кто взять меня решится в жены»? –
«Мои расчеты не мудрены:
Детей послушные стопы
Ведут двоих под сень хупы16,
Когда отцы о том поладят». –
«Боюсь». – «Пустое! Годы гладят,
Толкут как медные песты
И страхи юных, и мечты,
И сердца глупые порывы.
Вы, дети, будьте боязливы,
Кротки, покорливы всегда.
Я не наделаю вреда:
Авось отцовскою потугой
Тебе случится стать супругой
И с мужем жить до смертных дней,
Как жил я с матерью твоей.
В мечтах я зрел: ты пред каганом17
Стоишь в наряде златотканом,
Взойдя к священному венцу:
Нет выше счастия отцу!
Я говорил о том с шадханом18.
Он обещался порадеть,
Но прежде чем кольцо надеть,
Терпенья надобно набраться.
Благой не будет скор исход:
Не быстро дело. Ждать нам год,
А то и доле, может статься». –
«Все волей Бoга да твоей». –
«Коль так случится, будет славно:
И хорошо, и благонравно,
А в видах денежных подавно:
Уж сколько я провел ночей,
Прозреть изыскивая средства
Во звездной россыпи густой
Преклонных лет покой святой,
Распорядителя наследства,
Кому б оставил я призреть,
Когда придется умереть,
Свою коммерцию, опеку
Над бедной дочерью моей,
Заезжий дом и сбыт питей.
Посколь такому человеку
Тугая следует мошна,
Задача видится трудна,
Однако ж труд и иждивенье
Осилят всяко преткновенье,
И тем окупятся сполна».

III

К местечку близилась гроза.
Блистали в сумерках зарницы.
Старик Гольдштейн прикрыл глаза,
Не переворотив страницы.
Его неудержно ко сну
Клонило враз, идеже в длани
Он брал Талмуд твердить Мишну19,
Ученья рава Бар Нахмани20
Хитросплетенья разбирать
Иль аггадические сказы21 –
Так богатей свои алмазы
В ларце желает озирать
И сочетать их, полусонный –
Но сумрак гуснул заоконный,
Свечей не было льзя зажечь.
Он собирался уж прилечь,
Забывшись дремою до свету,
Но лишь к одру шагнул старик,
Как от ворот раздался крик:
«Впустить казенную карету»! –
«Ох! Вот ведь не было заботы!» –
Бормочет старец, – «этот дом
Закрыт по случаю субботы
Для всех проезжих! За Днепром
Стоит австерия Зарембы;
Безвестну страннику зачем бы
И не отправиться туда,
Где топят печь и греют ужин,
И всяк, несыт или недужен,
Там кров снискает без труда:
Шинок его открыт всегда,
Зане поляк с субботой дружен,
Будь по трудам ему и мзда». –
Колотят пуще! Торопливо
Старик заковылял к двери
И кличет: «Рива! Где ты, Рива?
Стучат, ворота отопри!» –
«Ло, мелахот!22» – «Увы мне, знаю!
Великий Бoже! Принимаю
На сердце грех я тяжкий сей.
Его я искуплю тшувою23,
И со склоненною главою
Молить Тебя душою всей
Я о прощеньи пылко буду.
Дочь, отвори: коль статься худу,
То грех ложится на меня.
Поторопись, неси огня,
Гостям истопим самовар мы,
Доброприимны будем к ним:
Завета гахнасат орхим24
Я не забыл» – «Отец, жандармы!
Там, за воротами! Они
Ведут разбойника, взгляни!»
Отец и дочь в великом страхе
Спешат к вратам. В дорожном прахе
Стоит карета. Из нея
Выходит узник. Отстоя
На шаг, застыли конвоиры.
«Эй, иудей! В твои квартиры
Вселить приказано жильца», –
Фельдъегерь молвит у крыльца, –
«И содержать на кошт казенный
Клеветника и бунтаря»! –
«Чьей властью»? – «Волею царя»! –
И видит старец потрясенный,
Как грозным стражником ведом,
Уж нечестивец входит в дом.
За ними, горестно стеная,
Бежит и старца дщерь блажная,
И створа тяжкая дверная
Скрыпит на шкворне на худом.
«На ночь одну ли? Избавленьем
Одарит завтра ль Бoг от бед»? –
Несчастный вопрошает дед,
И роковой звучит ответ:
«Наказан вечным поселеньем»!
Блеснул перун в скопленьи туч;
Загрохотали следом громы.
Возринул вихорь прах летуч,
И легкий лист, и клок соломы,
Нагнул древесные стволы
Своей неистовой рукою,
И воды из небесной мглы
На землю хлынули рекою.
Над лошадьми раздался гик.
Карета тронулась. Остался
У дома плачущий старик.
Холодный ветр как пес метался
По опустелому двору,
С налету в ставни бил снаружи,
Выл в дымоходе, зыбил лужи
И рвал пелены на шнуру.

IV

«Отец, я видела рога»! –
«В очах твоих, должно, мутилось». –
«Он демон, сатаны слуга»! –
«Дитя мое, тебе помстилось.
Он человек. Авось, войдем
В его каморку: приведется
Нам с ним делить и стол и дом,
Единым греться очагом;
Не растравляй же сердца злом,
Твори добро, когда придется...
О том давидов есть псалом.
Не жить же в страхе, в самом деле». –
Стучат и входят. На постеле,
Присев над кипою бумаг
С карандашом, монарший враг
Проворны делает пометы.
Сюртук раскрыт его. Грязна
Пола, с ветшалого сукна
Изникла пугвица, черна
Подбоя ткань, лишь два пятна,
Светлы, венчают рамена,
Где прежде были эполеты.
Старик откашлялся и рек:
«Войди к нам, добрый человек,
Будь гостем в мирном нашем доме.
Пора трапезничать пришла.
Пустует место у стола –
Оно твое. Жандарма кроме,
Никто и слова о тебе
Не молвил. Внемли же мольбе,
Не сокрывай, скажи мне верно:
Не из лихих ли ты людей,
Не государев ли злодей,
Не злотворящий Асмодей
Хозяин твой ли? Было б скверно,
Когда бы это было так.
Ответствуй мне нелицемерно»!
В ответ смеется весельчак:
«Не Люцифер ли мне вожак?
Не внемли сплетне легковерно». –
«Тогда скажи, что это ложь» –
И молвит поселенец ссыльный:
«Ты правды требуешь? Ну что ж:
Не сатана, но царь всесильный
Велел сослать меня сюда,
Не за злодейство, нет! За слово.
Да разве то владыкам ново –
Чинить расправу без суда»?

V

Сияя блесками металла
И вея жаром от жерла,
Уж самовар сипел устало.
Струя янтарная текла,
Уханьем чайным наполняя
Просторы щедрого стола,
И Рива, страхи отгоняя,
Еще тревожна, несмела,
Зверка плененного подобье,
Бросает взоры исподлобья
То на несчастного отца,
То на чудного пришлеца,
А тот, теплом угревшись пещи
На лавке подле поставца,
Ведет свой сказ, и у конца
Уже черты его лица
Не мнятся деве столь зловещи:
«В полку своем слывя гулякой,
Я дорожил о том молвой,
И почитал за долг за свой
Развлечь гостей проказой всякой;
Среди поэтов и вояк
Немало встретишь забияк.
В моей квартирке холостяцкой
Сбирался братский наш синклит,
И вот веселие бурлит,
И всяк вошед – военный, штатской –
Равно встречалися теплом
За нашим дружеским столом.
Вослед вину и разговоры
Промеж собою мы вели
Об обустройстве сей земли,
И жарки вспыхивали споры,
Извечны спутники пирам,
И жалом колким эпиграмм
Язвились судьи, прокуроры
Митрополит, светлейший князь,
И выше... Там, не хоронясь,
Мы власти дерзко презирали,
Свободу прочили рабам,
А тем и собственным судьбам
Стези лихие избирали.
Студеным утром декабря,
Ведом повинностию братской,
Мой полк явился на Сенатской
Низвергнуть нового царя.
На бой готов – и вдруг во прах ты
В бесславье сронишь стяжный шелк:
Я не был там, где был мой полк.
Случайный узник гауптвахты
Я стал тринадцатого дня,
На день да ночь... Но без меня
Друзья мои на брань ярились,
И жаркой кровию багрились
Мундиры их, когда валились
Они под вихорем огня:
Картечин жалили их осы...
Там Комендантский дом, допросы;
Но дознавателей силков
Бежал я, словно волк проворный,
Вотще изведши труд их вздорный:
Не быв в рядах бунтовщиков,
Я лишь усмешкою надменной
Встречал профосов словеса,
И Дибич, хитрая лиса,
При всех престолах раб презренной,
Дивился воле не смиренной:
Нашла на камень, знать, коса.
Он отступал, но чрез минуту
Опять грозил и заклинал:
«Быв между замышлявших смуту,
Признайся мне: ты знал? Ты знал?» –
«Кто замышлял, уж верно знает,
И боле уж не замышляет,
Нет нужды замысел впрягать,
Где можно верно полагать». –
Суровость хладная судейска
Его покинула на миг,
И он сказал мне напрямик:
«Лукавцы! Хитрость иудейска,
Сколь вы ее ни запасли,
Вас не избавит от петли!»
И, склабясь, в очеса злодея
Я бросил: «По делам и честь,
И вашей шатье предпочесть
Я и желал бы иудея,
Да жаль, придется взаперти
Мне с вами вечер провести».
Стрела насмешки поразила
Слугу злоречной клеветы;
Он вспыхнул, ярость исказила
Его надменные черты,
И он сказал, лицом пылая:
«Отплате быть за плутовство!
Есть суд и выше моего» –
И так, не вызнав ничего,
Оповестил и Николая.
И государь, разгневан, злобен,
Вскричал: «Смутьянов ученик,
Да он и пред судом шутник!?
В глушь иудейскую, во Жлобин,
Прочь из столицы до звезды!
Мои намеренья тверды:
Он жаждет быть средь иудеев?
Он эту долю обретет!
Он дням средь них утратит счет!
О, племя гнусное злодеев,
Вас власть моя во прах сметет!»
В мой каземат глухой до света
Царевы присные вошли,
С худой рогожи совлекли,
Цареву волю изрекли –
И вот ведут! врата, карета,
Жандарм, глядящий из угла,
Глас часовых у переправы,
Фонарь последний у заставы...
Ночная отступала мгла,
Я ехал по дороге пыльной,
Встречая новую зарю:
Не вольный, не слуга царю,
Бесславный, поднадзорный, ссыльный,
Своей покорствуя судьбе,
Отрознен, как сорняк ковыльный,
От злаков добрых в молотьбе.
Губернский ваш деспот Хованский
Свой долг исполнил христианский
И здесь жилье мне приискал.
Надеюсь, он за то снискал
Себе какие воздаянья:
Царь любит верных. Покаянья,
И в том могу я слово дать,
Ему придется стойко ждать:
Я терпелив». Старик поднялся
И молвил: «Бoг тебе судья.
Твой грех понять не в силах я;
Но коль ты ложно обвинялся,
Будь в этом доме добрый гость,
Найди здесь мирную обитель,
Изринь из сердца боль и злость,
Не будь жестокий нам губитель.
Да будет тихим твой постой,
И пусть тебе не будут чужды
Наш бедный стол, наш быт простой,
Субботних утеснений нужды;
И мы нужду твою почтим,
Чем сможем: и для иноверца
Найти любовь в глубинах сердца
Исайя учит, досточтим».

VI

С Борея хладным дуновеньем
Разнагощался старый сад,
И пес, ночным измаян бденьем,
Дрожал от утренних прохлад.
Покойный летом, пруд волненьем
Вздымался вдруг, ветрам впопад,
И волн о брег шумел биеньем.
Из пышных изгнана палат,
Сходила осень в каземат
Зимы жестоким повеленьем,
И скор был счет ее утрат.
На ветках инея оклад,
Оледенел и палисад,
Пастух своих не занят стад
По тучным пастбищам вожденьем,
Уже и землепашец рад
Предаться зим отдохновеньям,
Когда внезапный снегопад
Пустится в затишь наугад,
И вдруг снежинок мириад
Зимы дыханья вздымет хлад,
Помчит стремительным движеньем,
И мерно гаснущий закат
Во мгле исчезнет привиденьем.
Об эту пору путник рад
Не длить вечернюю дорогу
И ко трактирному порогу
До нощи сумрака свернуть,
До завтра отлагая путь
По нужде личной ли, казенной,
И до постели довезенный,
До света бoжьего уснуть.
Кого тепла роскошным даром
Трактир манит? Купца с товаром,
Да в день базарный кустаря,
Уездного секретаря
С таким ничтожным циркуляром,
Что может он за самоваром
И отдохнуть, в пути схитря,
В компаньи славной почтаря
Да корчмаря с ветеринаром,
Буран в душе благодаря.
Галдеж и шум в Гольдштейна доме!
Пылает печь. В застолья громе
Старик и Рива сбились с ног:
Артелью режут, куховарят,
Пекут, мешают, жарят, варят,
Несут уху, несут пирог.
Старик в стряпне вельми искусник:
Быть барышу, хороший день.
Но что как сумрачная тень
Сидит его невольный узник,
Храня молчание, в углу?
Не приседает он к столу,
Не занят общим разговором,
Лишь обведет холодным взором
Гостей проезжих пьяный рой,
И вновь мучительну, угрюму,
Свою размысливает думу,
Да отвратясь, вздохнет порой.
Владимир – нашему герою
Мы это имя здесь дадим –
Противный общему настрою,
Сидел насуплен, нелюдим:
Вином, ни карточной игрою,
Ничем нельзя было разжечь
В нем искру чувства; поперечь
Стоял он к общему веселью;
Невмочь и хмеля было зелью
Согреть и ум его, и речь.
Во дни начальны горькой ссылки
В нем не угасли чувства пылки –
Гордыня, не смиренный гнев,
Но неизбывность заключенья
И духа тяжкие мученья
Его сломили. Помрачнев,
Он злой судьбине покорился,
В бесстрастья келье затворился,
И сторониться стал гостей,
Как схимник плотския страстей.
Лишь при беседах с юной Ривой,
Покорной, тихой, боязливой,
К тщете бесчувственной мирской,
Он, удручен своим уделом,
Вдруг чуял сердцем охладелым,
Что обретал души покой.
Она дичилась поначалу,
И за единым с ним столом
К тарелке никнула челом,
Но все ж, при норове незлом,
Светлела ликом мал-помалу,
И как-то на его слова
Вдруг улыбнулася едва.
Идут недели чередою.
Все припоздняется заря.
Владимир, вставши со звездою,
Из своего монастыря
Гулять выходит, напевая,
И Риве молвив что, кивая,
Уйдет до полудня подчас.
Однако же, единый раз,
Он, собираясь на прогулку
На брег отложистый к реке,
Вдруг вопросил о пустяке.
Она пошла с ним по проулку,
Толковый силясь дать ответ
На занявший его предмет,
Забывшись, с кем ступает рядом,
И, встретясь с изумленным взглядом
Прохожего, стремглав чрез сад
В смущеньи кинулась назад.
Когда же, вея холодами,
Январь фигурными слюдами
Оконны стекла измостил,
Понавощил дороги льдами,
Сугробы выстроил грядами,
Тропами стогны расчертил,
И водворил народ в местечке
В покои, где ко доброй печке,
К теплыни, что лучат угли,
Летят, что к лампе мотыли,
Углов озябши обитальцы –
Кто сесть за книгу, кто за пяльцы,
Кто час вечерних несует
Провесть средь мирныя бесед,
Когда посад от мраза вымер –
В ту пору Рива и Владимир,
Дни коротая взаперти –
Приязней кто поймет изгибы? –
Для гостя чуждого смогли бы
И за приятелей сойти.
Разинув рот, она внимала,
Как сказам выспренних миров,
Исторьям о громах пиров,
Друзьях, что гибель разнимала,
О блеске бальных вечеров,
О страшных бурях океанских,
О злых набегах басурманских,
О жарких пустошах земли,
Куда сквозь волны и туманы
Ведут пиратов атаманы
Свои за златом корабли.
«Скажи» – вдруг спрашивает Рива,
Во предвкушении пугливо
Персты его во длань беря –
«Ужель ты видел и царя»? –
«А то»! – «Каков он»? – «Ликом страшен,
Рогами выше вышних башен,
Подобен бешеному льву;
Невинной вскочит пред юницей,
Как мышь, сгребет ее десницей,
И заревет ей в ухо «У-у»!
Та млеет, лекаря хлопочут,
Ведут несчастную в сераль» –
«Да будет уж, ничтожный враль»! –
И оба, не стерпев, хохочут.

VII

Суббота, праведных царица,
Святого отдыха пора!
Буран за окнами ярится,
Но злые зимние ветра,
Весь мир пленив в жестокой сече,
В бессилье бьются о стекло:
В просторной комнате тепло,
Там Рива зажигает свечи
И улыбается светло.
Старик отвечны ритуалы
Свершает во спасенье душ:
Читает праздничный кидуш25,
Священны преломляет халы26,
И робко, одолев конфуз,

И чужанину ломит кус;

Вино течет в фиял сребряный,
И чолнт27 в горшке дымится пряный,
Как бес, блазня чутье и вкус.
С зарей к трактирному порогу
Лихач румян катит в санях:
Старик и Рива в синагогу
Сам-друг рядятся второпях.
Их постоялец зрит с усмешкой
На старца: с тесною бекешкой
Тот бой ведет не на живот.
Повержен супостат, и вот
Во предвкушеньи богомолий
Напялил дед колпак соболий,
Затем, сияющий как луч,
На подпоясок ладит ключ
Весьма торжественным манером.
Владимир с видом знатока
Кругом обходит старика
И величает камергером
Великошкловского князька.
Гольдштейн веселый негодует:
«Страшись, насмешник мой лукав,
Я зрю откуда ветер дует –
Вот погоди: весна минует,
Глядишь, и станешь гер тошав28».
Пока они рядят бранчиво,
Не больно старец ли жесток,
Убор свой оправляя, Рива
Вдруг ронит шейный свой платок –
Гольдштейну мнится, что нароком –
Владимир примечает оком,
Шутом проказливым к ней скок:
«Владычица, у ваших ног
Ваш паж с низринувшимся платом!
Он вышел в службу не за златом,
Но лишь из преданности к вам»! –
И таковым его словам
Она торжественно внимает,
С трудом удерживая смех,
И, млахи29 не свершивши грех,
Утрату в руки принимает.
Отец торопит. Чередом
Они неверному кивают,
И до полудня убывают
От дел мирских в молельный дом,
Идеже псалмы распевают.
Когда ж субботы дневный свет
Прогонит ночь, окутав мраком
Небесный свод, покой бесед,
И дремы сень, и цимес3 лаком
Равно доступны для друзей,
Что коротают в неге кресел
Вечерний час. Владимир весел,
Он собеседнице своей
Урок французского затеял,
И Рива, лепеча едва
За ним диковинны слова,
Его смешит. Язык навеял
Забаву новую избрать:
У ней он выпросил тетрадь,
Виньеток роем осыпает,
На переплете голубом
Выводит вязию «Альбом»,
И мадригал лихой кропает,
И ей подносит, и она
Читает: «в хладном мраке скита
Ты счастье ссыльного пиита,
Ты роза, дивна и нежна…»
И отвечает смущена:
«От брата ли единоверца,
Ни от отца до сей поры
Не подносили мне дары
Столь драгоценные для сердца.
Игра потешна, может быть;
Счастливым будь, шути привольно,
Но не ожги: мне будет больно,
Коль не смогу ее забыть».

VIII

В глазах Гольдштейна злой укор
Горячим углием светился:
«Довольно, Рива, вперекор
Мне речь! Закончим этот спор!
Того довольно уж, что вздор
Я твой выслушивать пустился!
Твой долг святой – блюсти цниют31,
Стыдливой быть и благонравной.
И что я вижу? Враг державный,
Какому дали мы приют,
С тобой теперь запанибрата!
Как сердца тем не изгневить,
Что сей мизгирь тебя овить
Сумел тенетами разврата?
Тяжки, тяжки твои грехи!
Скажи мне, за какой нуждою
Ты все твердишь его стихи?
Своею волей, не нудою,
Зачем проводишь вечера
Утехам предана безбожным,
Речам не внемля осторожным»? –
«Невинна наша с ним игра». –
«Игра?! Не видел разве я?
Тесней чем добрые друзья,
Сидели вы, главами близки.
Не в том забава ли твоя,
Чтоб грехотворничать, тая
Проказы, шалости, записки?
Как можно было, дочь моя,
Подобной мерзостью увлечься?
Не я ль просил тебя заречься
Творить худое на позор?
Не сокрывай, я зрел вечор,
Как, ласков, твой светился взор.
Просил я ране остеречься;
Но ты ладонь его взяла,
И вы пошли вокруг стола;
Ты шла и кланялась как турка!
Не в лицедеи ль выйти вам?
Как он зовет подобный срам,
Кривлянье глупое»? – «Мазурка». –
«Великий Бoг! Избавь от зла!
Молю, чтоб мудрость снизошла
На дщерь мою в ее недуге.
Верни, верни мое дитя,
Дай жить ей, счастье обретя,
В Законе нашем, при супруге!
Отверзи милости врата!
Коль ей судьба страдать, недужа,
То на глазах отца и мужа,
А не фигляра и шута»! –
«Отец, отец! Ты прав кругом
В своем желании благом
Укрыть меня защитной сенью:
Во мне глас разума умолк,
Я предала забвенью долг
И путь забыла ко спасенью.
Я чую сердцем, что грешу.
Молясь, у Бoга я прошу
Вернуть мне жребий мой смиренный,
Что у меня пришлец отторг:
Молитвы искренней восторг
И мой покой уединенный.
Но почему-то всякий раз,
Лишь взор его лукавых глаз
Я встречу, сердце изнывает
И птицей рвется из груди
Куда-то ввысь, и впереди
Воображенье открывает
Мое пленительную даль,
Всю душу сладкой негой холя,
И грезы увлекают вдаль,
Туда, за овидь... Воля, воля!
За лес, за тучу, за грозу,
В полет, что птичьему подобен,
И оставляю я внизу
Наш старый дом и милый Жлобин,
И я лечу в заветный край,
Как от дурного сна очнулась,
Из тьмы во свет, в прекрасный рай,
Туда…» – тут Рива покачнулась,
Тревожный взор забегал, дик,
Персты коркотою схватились,
Безумьем очи помутились,
Глас перешел в визгливый крик;
Припадка душной пеленою
Ее накрыла болесть зла:
Она хрипит, лицом бела,
Уста пузырятся слюною,
Лихой озноб ей тело бьет,
Бессильем члены оплетая,
Старик несчастный вкруг снует,
То гладит дочерь, причитая,
То бесполезною водой
Кропит лицой ей, то на ложе
Влачить пытается, но дрожи
Отцовой ласке не изнять;
Сердешный мается; обнять
Он дочь решился, и в объятьи
Сжимая, молит снять заклятье,
И ниспослать покойный сон
Безвинно страждущей, и он
Так жарко милость божью молит,
Что тот просящему мирволит:
Сознанье во ее зрачках
Явилось вновь, редеют корчи,
Ослабли путы адской порчи,
И Рива птахою в силках
Еще трепещет, затихая,
Отцу кивнула, воздыхая,
И дремлет на его руках.

IX

Цвели сады. Во льду наречном
Уже темнели полыньи.
Весна в походе скоротечном
В пределы хладные свои
Гнала Морены злые рати,
Купала мир во солнца злате,
Вела оврагами ручьи,
Звенела буйною капелью
И напояла вонной прелью
Зефира легкие струи.
На пышный пир весенний званы,
Тянулись птичьи караваны,
И в ветье лип, у дальних дач,
Гнездо мостил прилежный грач.
В тепле прогалин черных нежны,
Как из тумана огоньки,
Цветы прелестные подснежны
Явились вдруг, бледны, тонки.
Зеленой гладью по ширинке,
Слиясь в единое пятно,
Расшили почвы полотно
Стежками тонкими травинки,
И, ото сна восстав, на сук
Из кельи вылез схимник жук.
Приободрились и двуноги:
Блюдя порядок вековой,
По обретенной мостовой
К вратам священным синагоги
В часы субботнего утра
Толпа стекается, пестра.
Все те ж характеры и лицы;
По всем окрестным сторонам
Ко иудейския божницы
Они сошлись святым стенам.
И, возгласив благоговейны
Стихи последнего псалма,
Они идут в свои дома,
А между ними и Гольдштейны,
На каждом охая горбке,
Вприпрыжку едут на возке.
Все дале храм их богомольный.
Старик на дщерь взглянул, довольный,
И произнес: «Тебе принесть
Я счастлив радостную весть:
Сегодня дело совершилось,
О коем, помнишь, толковал
Тебе, и к Богу я взывал,
И волей вышней разрешилось
Оно вдруг… Этою весной
Ты станешь мужнею женой.
Вот Бога дар мне вожделенный» –
И, встретив Ривы изумленный,
Испугом полнившийся взгляд,
Прибавил: «Свадебный обряд
Начнем помолвкою мы. Скоро
Мы ждем визита жениха.
Смотри ж, скромна будь и тиха,
Смиренность ласкового взора
Яви, послушлива, кротка,
Укрой стол белой пеленою,
И долю славь пребыть женою
Моше Дрозда, гробовщика». –
«Дрозд-гроботес!? Великий Боже!
Судьбою ввергнут во вдовство,
Отец, ведь он, должно, всего
Десятком лет тебя моложе!
Угрюмый делатель гробов…
Как обреченно сердце бьется!
Ужели мне, отец, любовь
С гробовщиком делить придется?
Душа в неволе изведется
Среди скудельных коробов».
Старик ответствует сварливо:
«Я знаю что причиной, Рива,
Всей этой ереси дурной;
Кто скрытно, словно тать ночной,
Явясь, худому надоумил
Тебя, кто хладною рукой
Отнял души твоей покой.
Гoсподь тебя не образумил!
Моей души вседневный труд
Вливал в дырявый я сосуд!
О, путь отцовский, полный терний!
Ты позабыла долг дочерний!
Неволя, вишь! Так что ж, любя,
Мне мнить тюремщиком себя?
Когда прознал я, что супруга
Моше Дрозда, гробовщика,
Слегла от тяжкого недуга
И к избавлению близка
От мук земных, я взял в расчеты,
Что легче будет жизни гнеты
Ему не мыкать во вдовстве;
Он не замечен в плутовстве,
Живет неслышен, неприметен,
За ним грешных не ходит сплетен,
И чтоб не длить мне розыск тщетен,
Помыслил я о сватовстве.
Не молод он, как ты – так что же?
Счислимы и его года.
А в девах киснуть вовсегда
Убытка всякого дороже.
Твое замужье – верный знак
Того, что в наших дней остаток
Войдут призор, покой, достаток…
На что ж еще потребен брак?
Ведомый этим побужденьем,
Я в дом отправился Дрозда
И сладил, хоть не без труда:
Он не склонялся убежденьем,
Но, починившись, уступил». –
«Ты настоял»? – «Я заплатил». –
«Так вот цена его ответа»! –
«Ты вновь восстала на отца?
Молчи! Но что там у крыльца?
Великий Бог! Все та ж карета!
И тот фельдъегерь почтовой!» –
Старик сидит едва живой,
Боясь едино молвить слово:
Пред ним казенный экипаж,
И офицер, угрюмый страж,
Депеш блюститель, зрит сурово:
«Эй, иудей! Поди сюда!
Уйми слезливо бормотанье.
Жилец твой получил посланье.
Я должен часа ждать, когда
Составит ссыльный извещенье,
Что к бунтам в сердце отвращенье
Он испытал, что глубока
Вина его. Ну а пока,
Гляди от ужаса не рухни,
Неси мне разносолов с кухни,
Да водки, да нажарь курей,
Да управляйся поскорей»!
Ног под собой не чуя, Рива
Позадь фельдъегеря гневлива,
Шмыгнув за бричкой кучерской,
Во двор, к Владимиру в покой
Бежит – и встала на пороге:
«Ты не в цепях? Ты не в остроге?
Там твой мучитель окаян.
Да что с тобой? Ты будто пьян». –
«Я пьян не от вина – от вести!
Отец мой, страж фамильной чести,
Спасти меня мечтой горя,
Узрел в святилище царя,
Склоненным подле алтаря,
И, самодержцу павши в ноги,
Сколь из-за слез хватало сил,
Монаршей милости просил
Смягчить расплаты кары строги,
И царь, смягчившись, возгласил,
Что он забвенью обвиненья
Готов предать, приняв в расчет
И рода нашего почет,
И бородинские раненья
Пред ним склоненного отца…
Случается, порыв прощенья
И злые трогает сердца.
А за свое благодеянье
Мое он просит покаянье –
Что ж, он бы не был государь,
Когда б не следовал закону:
В покорстве павшего ко трону
Рукой прижми, другой ударь.
Я мнил, что милость бескорыстна…
Мне эта мена ненавистна.
Отвергнуть, оказать отпор?
Явить ли ложно покаянье?
Кто нищ, тому и подаянье
Принять в лишеньи не в укор:
Смешон кичливый оборванец.
Я знаю все: царев посланец
Изустно то мне передал.
Быть так. Довольно я страдал,
Чтоб мой палач утеху мести
Все длил. Урона нет для чести.
Ответа ждет царев гонец.
Решусь! Изгнанию конец». –
В ответ нескладно, торопливо,
В волненьи путая слова,
Смиряя горький плач едва,
Владимиру лепечет Рива:
«Разрушен тихий мой приют,
Свободных дум полет высокий,
Покой мой отнят одинокий:
Меня чужому отдают!
На горесть вечную, на муки,
На жизнь велением чужим» –
И вдруг, схватив его за руки,
Зовет: «Спаси меня! Бежим!»,
Полонена надеждой зыбкой;
Владимир, глядя на нее,
Сокрыть веселие свое
Не может. Отводя с улыбкой
Девичьи длани, он в ответ
Ей, ласков, шепчет: «Рива, нет.
Что за возвышенные бредни?
Куда бы я тебя увез?
Должно, ты приняла всерьез
Роман, прочитанный намедни».
Но та упрямо, горячо
То нежным гласом друга манит,
То за рукав его потянет,
То теребит его плечо:
«Ты говорил мне о чужбинах,
Пустынных землях дальних стран,
О благородных паладинах,
Послушных ветру бригантинах,
Разверстых путникам равнинах,
О дикой вольности цыган.
В твоих речах иного боле
Меня блазнила мара воли:
Кто станет ею одержим,
Отдаст богатства все на свете
За счастье вырваться из клети.
Молю тебя: бежим, бежим!» –
«Послушай, что за блажь чудная?
Коснея в скуки долготе,
Отдался я надежд тщете.
Что жить, былое поминая?
Найдется мера и мечте.
Я знал и суд несправедливый,
И ссылку в чуждые края.
Ужель ты хочешь, чтобы я,
От глаз людских себя тая,
Как заяц маялся пугливый?
Иль быт цыган тебя прельстил?
Зачем бежать, коль царь простил»? –
И вдруг осекся, наблюдая,
Как Ривы ширятся зрачки,
Как цепенеет кисть руки;
Она схватилась за виски
И застонала, оседая.

X

Знаток пиес Шакеспеара,
Смешались в коих кровь и кара,
В которых сыщется навряд
Едина без убийства драма,
Царят где семо и овамо
Измена, месть, кинжал и яд,
Сюжетов лихостию всхолен,
Ты, верно, будешь недоволен,
Простым концом исторьи сей,
Где несть злодейства, ни смертей,
Ни злата во глубинах штолен,
Ни взятых с бою крепостей.
Се лишь курьез, забавный случай:
Пронзив космический эфир
Стремительный, как луч летучий,
Во хворой девы темный мир
Пришлец ворвался метеором,
И в небесах оставив след,
Не сотворил ни зла, ни бед,
И канул за далеким бором,
Своей судьбиною ведом.
Настала тишь благословенна,
И жизнь, громами потрясенна,
Пошла привычным чередом.
Но ты, о добрый мой читатель,
Мой пред зоилами предстатель,
Избегнешь автору сказать,
Что мало он сыскал злодеев
Среди уездных иудеев,
Что живость действа обязать
Не стал дуэлью да погоней,
Да битвой против беззаконий:
И рад бы был, да негде взять.
Прости, не поминай во гневе
Рассказ мой о болезной деве,
Чье сердце знало вольный плен;
Так птица, что влетела в сени,
Стремится в щель, к заветной тени,
Укрыться между чуждых стен.
И коли чувствам ты владыка,
Не затмевай печалью лика,
Воспоминай о том светло,
Как через миг она ко свету
Метнулась, неверна запрету,
И вдруг расшиблась о стекло –
Се естество ее вело:
Превыше воли счастья нету.
Храни на сердце эту мету;
Да канет в мертвенную Лету
Неволей деемое зло.

Примечания

1 Свод наказов иудейского Бога и законоучителей
2 Наставительные параграфы Мишны, собрания предписаний Устного Закона
3 Резник особой выучки, забота коего пещися о кошерности убоины
4 Первая глава Торы, иудейского Писания
5 Наставник юношей в хедере, парафияльном просветительном учреждении
6 Благочестивый иудей, обрезывающий молоденцев
7 Иудейский краснописец, переписчик Торы
8 Средостенье, ширма меж женскою и мужескою половинами иудейской молельни
9 Иудейское богослужебное вервие, в виде метелки
10 Особая материя на таллите, иудейской молитвенной поняве
11 Самое строение, где происходит иудейское богослужение
12 Синагогальный запевала
13 Начальные звуки молитвы амида, иудейской заутрени
14 Кузовки с молитвенными пергаментами, укрепляемые иудеями на руке и челе
15 Накидка на платье
16 Венчальная скиния
17 Династический синагогальный жрец
18 Марьяжный сводчик
19 Собрание гомилетических текстов
20 Учительный иудей древности
21 Нравоучительные и душецелительные притчи, вошедшие в Талмуд
22 Запретное в шабат действие, на иудейском наречии
23 Грехоискупительное покаяние
24 Предписанное Торой гостеприимство
25 Надбрашенное молебствие
26 Иудейская просвира
27 Скоромная жаренина на бобах
28 Чужеверец, коему дозволяется жить средь иудеев за согласие соблюдать их заповеди
29 Запретное для иудея в субботу занятие
30 Тушеное кушанье, морковная верхосытка
31 Правила благопристойности иудейской девы
_______________________________________
http://speakrus.ru/articles/2poems.htm


~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~
The original posting was made at http://hojja-nusreddin.dreamwidth.org/109085.html
Tags: литерадуроведение, поэзия, россия
Subscribe

Posts from This Journal “литерадуроведение” Tag

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments