Ходжа Н. (hojja_nusreddin) wrote,
Ходжа Н.
hojja_nusreddin

Category:

Ефим Эткинд, "Добровольный крест"

Она переводила «Дон Жуана» Байрона по памяти во внутренней тюрьме Большого Дома в Ленинграде

Спeктакль

Когда аплодисменты стихли, женский голос крикнул: «Автора!» В другом конце зала раздался смех; нетрудно было догадаться, почему засмеялись: шел «Дон Жуан» Байрона. Публика, однако, поняла смысл возгласа, и другие закричали: «Автора!» Николай Павлович Акимов вышел на сцену со своими актерами, еще раз пожал руку Воропаеву, который играл заглавного героя, и подступил к самому краю подмостков.
Ему навстречу встала женщина в длинном черном платье, похожем на монашеское одеяние, — она сидела в первом ряду и теперь, повинуясь жесту Акимова, поднялась на сцену и стала рядом с ним; сутулая, безнадежно усталая, она смущенно глядела куда-то в сторону. Аплодисменты усилились, несколько зрителей встали, и вслед за ними поднялся весь партер — хлопали стоя.
Вдруг, мгновенно, воцарилась тишина: зал увидел, как женщина в черном, покачнувшись, стала опускаться — если бы Акимов ее не поддержал, она бы упала. Ее унесли — это был инфаркт...

Догадывалась ли публика, собравшаяся на генеральную репетицию акимовского спектакля «Дон Жуан», о происхождении перевода пьесы? Был ли возглас «Автора!» всего лишь непосредственной эмоциональной репликой или женщина, первой выкрикнувшая это многозначительное слово, знала историю, которую я собираюсь рассказать?

Её Университет

Татьяна Григорьевна Гнедич, праправнучатая племянница переводчика «Илиады»
, училась в начале 30-х годов в аспирантуре филфака Ленинградского Университета; занималась английской литературой XVII века и была ею настолько увлечена, что ничего не замечала вокруг.
А в это время происходили чистки, из университета изгоняли «врагов»: вчера формалистов, сегодня вульгарных социологов, и всегда — дворян, буржуазных интеллигентов, уклонистов и воображаемых троцкистов. Татьяна Гнедич с головой уходила в творчество елизаветинских поэтов, ни о чем ином знать не желая.

Ее, однако, вернули к реальности, на каком-то собрании обвинив в том, что она "скрывает дворянское происхождение". На собрании ее, конечно, не было — узнав о нем, она громко выразила недоумение: могла ли она скрывать свое дворянство? Ведь ее фамилия Гнедич; с допушкинских времен известно, что Гнедичи — дворяне старинного рода.
Тогда ее исключили из университета за то, что она "кичится дворянским происхождением".
Реальность была абсурдна и не скрывала этого. Единственным оружием в руках ее жертв — в сущности, беспомощных — был именно этот абсурд; он мог погубить, но мог, если повезет, и спасти. Татьяна Гнедич где-то сумела доказать, что эти два обвинения взаимоисключающие — она и не скрывала, и не кичилась; ее восстановили...

Прозябание

Потом она преподавала, переводила английских поэтов, писала стихи акмеистического толка, даже стала переводить русских поэтов на английский.

Мы жили в одном доме — это был знаменитый в Петербурге дом «собственных квартир» на Каменноостровском проспекте. В этом огромном здании, облицованном гранитом, жили видные деятели культуры: историк Н.Ф. Платонов, литературовед В.А. Десницкий, поэт и переводчик М.Л. Лозинский.

Гнедич жила вдвоем с матерью в коммунальной квартире, — в комнате, пропахшей нафталином и, кажется, лавандой, заваленной книгами и старинными фотографиями, уставленной ветхой, покрытой самоткаными ковриками мебелью.
Перед самой войной, вместе с матерью она переехала в деревянный особнячок на Каменном Острове.

Исчезновение

В блокаду умерла ее мать, дом сгорел, она оказалась переводчицей в армии, в Штабе Партизанского Движения.
Иногда от нее приходили письма — часто со стихами...
Потом она исчезла. Исчезла надолго. Никаких сведений ниоткуда не поступало.
Я пытался наводить справки — Татьяна Гнедич как сквозь землю провалилась.

Рецензия для ЧК

После войны прежнего населения в Ленинграде не осталось: почти все умерли в блокаду. Лишь изредка встречались чудом уцелевшие старорежимные дамы в шляпках с вуалями.

Однажды — дело было, кажется, в 1948 году, меня попросил зайти Лозинский. Такое случалось редко — я побежал. Михаил Леонидович усадил меня рядом, на диванчик и, старательно понижая свой низкий голос, прохрипел:
- "Мне прислали из Большого Дома рукопись Татьяны Григорьевны Гнедич. Помните ли вы ее?"
(Лозинский по старой памяти говорил то ЧК, то ГПУ.)
- "Из Большого Дома, с Литейного? Из Государственной Безопасности? Что же это? Чего они хотят от Вас?"
- "Это, — продолжал Лозинский, — перевод поэмы Байрона «Дон Жуан». Полный перевод. Понимаете? Полный!
Октавами, прекрасными классическими октавами. Все 17,000 строк. Огромный том первоклассных стихов!
И знаете, зачем они это прислали? На отзыв!
Большому Дому зачем-то понадобился мой отзыв на её перевод «Дон Жуана» Байрона. Как это понимать?"

Я был не менее ошеломлен, чем Лозинский, — возможно, даже более; ведь мы не знали, что Гнедич арестована.
"За что?" В те годы "за что?" не спрашивали; если уж произносили такие слова, то предваряли их иронической оговоркой: «Вопрос идиота — за что?»

Перевод Гнедич и в самом деле был феноменален. Это я понял, когда Лозинский, обычно сдержанный, вполголоса, с затаенным восторгом прочел несколько октав — комментируя их.
Он вспоминал 2 предшествующих образца: пушкинский «Домик в Коломне» и «Сон Попова» Алексея Толстого.
И повторял: «Но ведь тут — 17,000 таких строк, это ведь более 2,000 таких октав! И какая легкость, какое изящество, свобода и точность рифм, блеск остроумия, изысканность эротических перифраз, быстрота речи!»

Отзыв он написал, но я его не видел; может быть, его удастся разыскать в архивах КГБ.

Возвращение

В 1956 году мы уже давно жили в другой коммунальной квартире, недалеко от прежней. Однажды раздалось 3 звонка — это было к нам; за дверью стояла Татьяна Григорьевна Гнедич, еще более старообразная, чем прежде, в ватнике, с узелком в руке. Она возвращалась из лагеря, где провела 8 лет. В поезде по пути в Ленинград она читала «Литературную газету», увидела мою статью «Многоликий классик» — о новом однотомнике Байрона, переведенном разными, непохожими друг на друга поэтами, — вспомнила прошлое и, узнав наш новый адрес на прежней квартире, пришла к нам. Жить ей было негде, она осталась в нашей комнате. Нас было уже четверо, а с домработницей Галей, для которой мы соорудили полати, пятеро.

Тюремный вaтник

Когда я повесил её ватник в общей прихожей, многочисленные жильцы квартиры подняли скандал: смрад, исходивший от него, был невыносим; да и то сказать — «фуфайка», как называла этот предмет Татьяна Григорьевна, впитала в себя тюремные запахи от Ленинграда до Воркуты. Пришлось ее выбросить; другой не было, купить было нечего, и мы выходили из дому по очереди.
Татьяна Григорьевна все больше сидела за машинкой: перепечатывала своего «Дон Жуана».

Арест после самооговора

Гнедич арестовали перед самым концом войны, в 1945 году. По ее словам, она сама подала на себя донос.
То, что она рассказала, малоправдоподобно, однако могло быть следствием своеобразного военного психоза: будто бы она, в то время кандидат партии (в Штабе Партизанского Движения это было необходимым условием), принесла в партийный комитет свою кандидатскую карточку и оставила ее, заявив, что не имеет морального права на партийность после того, что совершила.
Ее арестовали. Следователи добивались ее признания — что она имела в виду? Ее объяснениям они не верили (я бы тоже не поверил, если бы не знал, что она обладала чертами юродивой).
Будто бы она по просьбе какого-то английского дипломата перевела для публикации в Лондоне поэму Веры Инбер «Пулковский меридиан» — английскими октавами. Дипломат, прочитав перевод, сказал: «Вот бы вам поработать у нас — как много вы могли бы сделать для русско-британских культурных связей!»
Его слова произвели на нее впечатление, идея поездки в Великобританию засела в ее сознании, но она сочла ее предательством. И отдала кандидатскую карточку.
Понятно, следствие не верило этому дикому признанию, но других обвинений не рождалось. Ее "судили" — в ту пору было уже принято "судить" — и приговорили к 10 годам исправительно-трудовых лагерей по обвинению в "измене советской родине" — 19-я статья УК, означавшая неосуществленное намерение.

Как возник перевод "Дон Жуана"

После суда она сидела на Шпалерной, в общей камере, довольно многолюдной, и ожидала отправки в лагерь.
Однажды ее вызвал к себе последний из ее следователей и спросил:
- «Почему вы не пользуетесь библиотекой? У нас много книг, вы имеете право…»
Гнедич ответила: «Я занята, мне некогда».
— «Некогда? — переспросил он, не слишком, впрочем, удивляясь (он уже понял, что его подопечная отличается, мягко говоря, странностями).
— Чем же вы так заняты?»
— «Перевожу, — и уточнила: — "Поэму Байрона".
Следователь оказался грамотным; он знал, что собой представляет «Дон Жуан».
— «У вас есть оригинал?» — спросил он.
Гнедич ответила: «Я перевожу наизусть».
Он удивился еще больше: «Как же вы запоминаете окончательный вариант?» — спросил он, проявив неожиданное понимание сути дела.
— «Вы правы, — сказала Гнедич, — это и есть самое трудное. Если бы я могла, наконец, записать то, что уже сделано… К тому же я подхожу к концу. Больше не помню».
Следователь дал Гнедич листок бумаги и сказал: «Напишите здесь все, что вы перевели, — завтра погляжу».

Она не решилась попросить побольше бумаги и села писать. Когда он утром вернулся к себе в кабинет, Гнедич еще писала; рядом с ней сидел разъяренный конвоир.
Следователь посмотрел: прочесть ничего нельзя; буквы меньше булавочной головки, октава занимает от силы квадратный сантиметр.
— «Читайте вслух!» — распорядился он.
Это была 9-я песнь — о Екатерине II. Следователь долго слушал, по временам смеялся, не верил ушам, да и глазам не верил; листок c шапкой «Показания обвиняемого» был заполнен с обеих сторон мельчайшими квадратиками строф, которые и в лупу нельзя было прочесть.
Он прервал чтение: «Да вам за это надо дать Сталинскую премию!» — воскликнул он; других критериев у него не было.
Гнедич горестно пошутила в ответ: «Ее вы мне уже дали». Она редко позволяла себе такие шутки.

Чтение длилось довольно долго — Гнедич уместила на листке не менее 1000 строк, то есть 120 октав.
— «Могу ли чем-нибудь вам помочь?» — спросил следователь.
— «Вы можете — только вы!» — ответила Гнедич.
Ей нужны: книга Байрона (она назвала издание, которое казалось ей наиболее надежным и содержало комментарии), словарь Вебстера, бумага, карандаш ну и, конечно, одиночная камера.

Через несколько дней следователь обошел с ней внутреннюю тюрьму ГБ при Большом доме, нашел камеру чуть посветлее других; туда принесли стол и то, что она просила.

В этой камере Татьяна Григорьевна провела 2 года. Редко ходила гулять, ничего не читала — жила стихами Байрона.
Рассказывая мне об этих месяцах, она сказала, что постоянно твердила про себя строки Пушкина, обращенные к ее далекому предку, Николаю Ивановичу Гнедичу:
С Гомером долго ты беседовал один,
Тебя мы долго ожидали.
И светел ты сошел с таинственных вершин
И вынес нам свои скрижали…

Он «беседовал один» с Гомером, она — с Байроном. Cпустя 2 года Татьяна Гнедич, подобно Николаю Гнедичу, сошла «с таинственных вершин» и вынесла «свои скрижали». Только ее «таинственные вершины» были тюремной камерой, оборудованной зловонной парашей и оконным «намордником», который заслонял небо, перекрывая дневной свет.
Никто ей не мешал — только время от времени, когда она ходила из угла в угол камеры в поисках рифмы, надзиратель с грохотом открывал дверь и рявкал: «Тебе писать велено, а ты тут гуляешь!»

2 года тянулись ее беседы с Байроном. Когда была поставлена последняя точка в конце 17-й песни, она дала знать следователю, что работа кончена. Он вызвал ее, взял гору листочков и предупредил, что в лагерь она поедет только после того, как рукопись будет перепечатана. Тюремная машинистка долго с нею возилась.
Наконец следователь дал Гнедич выправить 3 экземпляра — один положил в сейф, другой вручил ей вместе с охранной грамотой, а насчет третьего спросил, кому послать на отзыв. Тогда-то Гнедич и назвала М.Л. Лозинского.

Редактирование

Она уехала этапом в лагерь, где провела — от звонка до звонка — оставшиеся 8 лет. С рукописью «Дон Жуана» не расставалась.
Hередко драгоценные страницы подвергались опасности: «Опять ты шуршишь, спать не даешь? — орали соседки по нарам. — Убери свои сраные бумажки…»
Она сберегла их до возвращения — до того дня, когда села у нас на Кировском за машинку и стала перепечатывать «Дон Жуана». За 8 лет накопилось множество изменений.
К тому же от прошедшей тюрьму и лагеря рукописи шел такой же смрад, как и от «фуфайки».

Признание

Потом в Союзе Писателей состоялся творческий вечер Т.Г. Гнедич — она читала отрывки из «Дон Жуана». Перевод был оценен по заслугам.
Гнедич особенно гордилась щедрыми похвалами нескольких мастеров, мнение которых ставила очень высоко: Эльги Львовны Линецкой, Владимира Ефимовича Шора, Елизаветы Григорьевны Полонской.
Прошло года полтора, издательство «Художественная литература» выпустило «Дон Жуана» с предисловием Н.Я. Дьяконовой тиражом 100,000 экземпляров.
Сто тысяч! Могла ли мечтать об этом арестантка Гнедич, 2 года делившая одиночную камеру с тюремными крысами?

В то лето мы жили в деревне Сиверская, на реке Оредеж. Там же, поблизости от нас, мы сняли комнату Татьяне Григорьевне. Проходя мимо станции, я случайно встретил ее: она сходила с поезда, волоча на спине огромный мешок. Я бросился ей помочь, но она сказала, что мешок очень легкий — в самом деле, он как бы ничего не весил. В нем оказались игрушки из целлулоида и картона — для всех соседских детей.
Татьяна Григорьевна получила гонорар за «Дон Жуана» — много денег: 17,000 рублей да еще большие «потиражные». Впервые за много лет она купила себе необходимое и другим подарки.
У нее ведь не было ничего: ни авторучки, ни часов, ни даже целых очков.

На подаренном мне экземпляре стоит № 2. Кому же достался первый экземпляр? Никому. Он был предназначен для следователя, но Гнедич, несмотря на все усилия, своего благодетеля не нашла. Вероятно, он был слишком интеллигентным и либеральным человеком; судя по всему, органы пустили его в расход...

Потом режиссер и художник Акимов на отдыхе прочитал её «Дон Жуана», пришел в восторг, пригласил к себе Гнедич и предложил ей свое соавторство; вдвоем они превратили поэму в театральное представление.
Их дружба породила еще одно незаурядное произведение искусства: портрет Т.Г. Гнедич, написанный Н.П. Акимовым, — из лучших в портретной серии современников, созданной им.

Спектакль, поставленный и оформленный Акимовым в руководимом им ленинградском Театре комедии, имел большой успех, он держался на сцене несколько лет.
Первое представление, о котором шла речь в самом начале, окончилось триумфом Татьяны Гнедич.
К тому времени тираж 2-х изданий «Дон Жуана» достиг 150,000 тысяч.
Потом появилось новое издание книги К.И. Чуковского «Высокое искусство», в котором перевод «Дон Жуана» оценивался как одно из лучших достижений современного поэтического перевода.
Потом вышла в свет и моя книга «Поэзия и перевод», где бегло излагалась история её перевода, причисленного мною к шедеврам переводческого искусства.
И все же именно тот момент, когда поднявшиеся с мест 700 зрителей в Театре комедии единодушно благодарили вызванного на сцену автора, — именно этот момент стал апофеозом жизни Татьяны Григорьевны Гнедич.

На воле

После возвращения на волю она прожила ещё 30 лет. Казалось бы, все наладилось. Даже семья появилась: Татьяна Григорьевна привезла из лагеря старушку, которая, поселившись вместе с ней, играла роль матери. И еще она привезла мастера на все руки «Егория» — он был как бы мужем. Несколько лет спустя она усыновила Толю — мальчика, сохранившего верность своей приемной матери. Благодаря ее заботам он, окончив университет, стал филологом-итальянистом.

«Казалось бы, все наладилось», — оговорился я. На самом деле «лагерная мама», Анастасия Дмитриевна, оказалась ворчуньей, постоянно впадавшей в черную мрачность; «лагерный муж», водопроводчик Георгий Павлович («Егорий») — тяжелым алкоголиком и необузданным сквернословом. Внешне Татьяна Григорьевна цивилизовала его — например, научила заменять излюбленное короткое слово именем древнегреческого бога, и теперь он говорил, обращаясь к приходившим в дом ученикам своей супруги и показывая на нее: «Выпьем, ребята? А что она не велит, так и Феб с ней!»
В литературе «мама» и «муж» ничего не понимали, да и не хотели и не могли понимать. Зато Егорий под руководством супруги украшал новогоднюю елку хитроумными игрушечными механизмами собственной конструкции.
Случалось, что он поколачивал жену.
Когда я спросил, не боится ли она худшего, Татьяна Григорьевна рассудительно ответила: «Кто же убивает курицу, несущую золотые яйца?»

Жила Татьяна Григорьевна последние десятилетия, как ей всегда мечталось: в Павловске, на краю парка, поблизости от любимого ею Царского Села — она посвятила ему немало стихотворений, оставшихся неопубликованными, как большая часть ее стихов:
Как хорошо, что парк хотя бы цел,
Что жив прекрасный контур Эрмитажа,
Что сон его колонн все так же бел,
И красота капризных линий та же…

Как хорошо, что мы сидим вдвоем
Под сенью лип, для каждого священной,
Что мы молчим и воду Леты пьем
Из чистой чаши мысли вдохновенной…

20 августа 1955 г., гор. Пушкин
_______________________________________
http://old.novayagazeta.ru/data/2011/093/21.html
Tags: био, гнедич, гомер, екатерина, перевод, совок, террор, тюрьма, чк
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 5 comments