Ходжа Н. (hojja_nusreddin) wrote,
Ходжа Н.
hojja_nusreddin

Categories:

Адвокат Плевако (1842 - 1908)


Федор Никифорович Плевако, один из самых известных российских адвокатов, которого современники прозвали «московским златоустом».
Здесь приведены несколько примеров знаменитого красноречия Плевако.

Mогло быть и хуже

Плевако имел привычку начинать свою речь в суде фразой: "Господа, а ведь могло быть и хуже!"
И какое бы дело ни попадало адвокату, он не изменял этой своей фразе.
Однажды Плевако взялся защищать человека, изнасиловавшего собственную дочь.
В газетах поднялась свистопляска - посмеет ли Плевако произнести свою коронную фразу?!
Зал был забит битком, все ждали, с чего же начнёт адвокат свою речь...
Плевако медленно встал и хладнокровно произнес: "Господа, а ведь могло быть и хуже!"
Тут уж не выдержал и сам судья, воскликнув: "Что может быть хуже этой мерзости?"
"Ваша честь
, - ответил Плевако, - а если бы он изнасиловал вашу дочь?"

О точности часов

Судили полуграмотную старуху - владелицу небольшой лавчонки, нарушившую правило о часах торговли, закрыв лавку на 20 минут позже положеного, накануне какого-то религиозного праздника.
Заседание суда по её делу было назначено на 10 часов утра.
Судьи, выйдя с обычным опозданием на 10 минут, были удивлены отсутствием защитника - Плевако.
Председатель суда распорядился разыскать Плевако...
Минут через 10 Плевако, не торопясь, вошёл в зал, спокойно уселся на своём месте и стал неторопливо раскрывать портфель...
Председатель суда сделал ему замечание за опоздание. Тогда Плевако вытащил свои золотые часы, удивлённо посмотрел на них и заявил, что на его часах всего 5 минут одиннадцатого. Председатель указал ему, что на стенных часах уже 20 минут одиннадцатого.
Плевако спросил председателя: "А сколько на ваших часах, ваше превосходительство?"
Председатель посмотрел и ответил: "Хм, на моих - 15 минут одиннадцатого".
Плевако обратился к прокурору: "А на ваших часах, господин прокурор?"
Прокурор, явно желая причинить защитнику неприятность, с ехидной улыбкой ответил: "А на моих часах уже 25 минут одиннадцатого".
Он не мог знать, какую ловушку подстроил ему Плевако и как сильно он, прокурор, помог защите.
Судебное следствие закончилось очень быстро. Все свидетели подтвердили, что подсудимая закрыла лавочку с опозданием на 20 минут. Затем прокурор в длинной и нудной речи потребовал признать подсудимую виновной.
Наконец, слово было предоставлено Плевако, речь которого длилась всего пару минут. Он заявил:
"Подсудимая действительно опоздала на 20 минут. Но, господа присяжные заседатели, она женщина старая, малограмотная, подслеповатая, в часах разбирается плохо.
Мы же с вами люди грамотные, интеллигентные. А поглядите - как обстоит дело с часами у нас?
Когда на стенных часах суда - 20 минут, на часах господина председателя суда - 15 минут, а на часах господина прокурора суда - 25 минут.
Конечно, самые верные часы у господина прокурора. Значит, мои часы отставали на 20 минут, и поэтому я на 20 минут опоздал.
А я-то всегда считал свои часы очень точными, ведь они у меня золотые, мозеровские...
Итак, если господин председатель, по часам прокурора, открыл заседание с опозданием на 15 минут, а защитник явился на 20 минут позже,
то как можно требовать, чтобы малограмотная торговка имела лучшие часы и лучше разбиралась во времени, чем мы сами с господами судьёй и прокурором?"

Присяжные, посовещавшись всего минуту, оправдали подсудимую.

Сварливая баба

Однажды к Плевако попало дело по поводу убийства одним мужиком своей бабы.
На суд Плевако пришел как обычно, спокойный и уверенный в успехе, причeм, безо всяких бумаг и шпаргалок.
Когда дошла очередь до защиты, он встал и завопил натужно: "Господа присяжные заседатели!"
В зале начал стихать шум. Плевако взвыл повторно: "Господа присяжные заседатели!"
В зале наступила мертвая тишина. Плевако снова: "Господа присяжные заседатели!"
В зале прошел небольшой шорох, но речь не начиналась. И опять: "Господа присяжные заседатели!"
Тут в зале прокатился недовольный гул заждавшегося зрелища народа.
А Плевако снова своё: "Господа присяжные заседатели!"
Тут уже зал взорвался возмущением, воспринимая это, как издевательство над почтенной публикой.
А с трибуны несётся снова: "Господа присяжные заседатели!"
Началось что-то невообразимое. Зал заревел вместе с судьей, прокурором и заседателями.
Тогда Плевако поднял руку, призывая народ успокоиться и произнёс уже спокойно:
"Ну вот, господа, вы не выдержали и 10 минут моего эксперимента...
А каково же было этому несчастному мужику слушать целых 15 лет несправедливые попреки и раздраженное зудение своей сварливой бабы по каждому ничтожному пустяку?!"

Зал оцепенел, потом разразился восхищенными аплодисментами.
Мужика оправдали.

Отпущение грехов

Однажды он защищал пожилого священника, обвиненного в прелюбодеянии и воровстве.
По всему выходило, что подсудимому нечего рассчитывать на благосклонность присяжных.
Прокурор убедительно описал всю глубину падения священнослужителя, погрязшего в грехах.
Наконец, со своего места поднялся Плевако. Речь его была краткой:
«Господа присяжные заседатели! Дело ясное. Господин прокурор во всем совершенно прав.
Преступления подсудимый совершил и сам в них признался. О чем тут можно спорить?
Но я обращаю ваше внимание вот на что: перед вами сидит старик, который 30 лет отпускал вам на исповедях все грехи ваши...
Сегодня же мир ждёт от вас ответа на вопрос: не отпустите ли и вы ему один только раз его грех?»

Нет надобности уточнять, что попа оправдали.

Россия гибнет

Суд рассматривает дело старушки, потомственной почетной гражданки, которая украла жестяной чайник стоимостью 30 копеек.
Прокурор, зная о том, что защищать ее будет Плевако, решил выбить почву у него из-под ног, и сам живописал присяжным тяжелую жизнь подзащитной, заставившую ее пойти на такой шаг.
Прокурор даже подчеркнул, что преступница вызывает жалость, а не негодование...
"Но, господа, - частная собственность священна! На этом принципе зиждится мироустройство!
Так что, если вы оправдаете эту бабку, то вам и революционеров тогда по этой же логике надо оправдывать..."

Присяжные согласно покивали головами, и тут свою речь начал Плевако:
«Много бед, много испытаний пришлось претерпеть России за тысячелетнюю историю!
Печенеги терзали её, половцы, татары, поляки! Двунадесять языков обрушились на неё, взяли и сожгли Москву!
Всё вытерпела, всё преодолела Россия, и только крепла и росла от испытаний.
Но теперь… Старушка украла старый чайник ценою в 30 копеек!
Этого Россия уж, конечно, не выдержит, от этого она погибнет безвозвратно!»

Старушку оправдали.

Изнасилование проститутки

Защита мужчины, которого проститутка обвинила в изнасиловании и пытается по суду получить с него значительную сумму за, якобы, нанесенную eй травму.
Обстоятельства дела: истица утверждает, что ответчик завлек её в гостиничный номер и там изнасиловал, а клиент заявляет, что всё было по доброму согласию.
Последнее слово за Плевако:
"Господа присяжные, если вы присудите моего подзащитного к штрафу, то прошу из этой суммы вычесть стоимость стирки простынь, которые истица запачкала своими туфлями"
.
Проститутка вскакивает и кричит: "Неправда! Туфли я сняла!!!"
В зале хохот. Подзащитный оправдан.

Знамение

Плевако приписывали использование религиозного настроя присяжных в интересах клиентов.
Однажды он, выступая в провинциальном окружном суде, договорился со звонарем местной церкви, что тот начнет благовест к обедне с особой точностью.
Речь знаменитого адвоката продолжалось несколько часов, и в конце Плевако воскликнул:
"Если мой подзащитный невиновен, Господь даст о том знамение!"

И тут зазвонили колокола. Присяжные заседатели перекрестились. Совещание их длилось всего несколько минут, и старшина объявил оправдательный вердикт.

Умоисступление

Князь Г.И. Грузинский обвинялся в умышленном убийстве бывшего гувернера своих детей, впоследствии управляющего имением жены Грузинского - Э.Ф. Шмидта.
Предварительным следствием было установлено следующее:
Шмидт, приглашенный Грузинским, соблазнил жену последнего. После того, как Грузинский потребовал от жены прекратить всякие отношения с гувернером, а его самого уволил, княгиня заявила о невозможности дальнейшего проживания с Грузинским и потребовала выделения части принадлежащего ей имущества.
Поселившись в отведенной ей усадьбе, она пригласила к себе в качестве управляющего Шмидта.
Двое детей Грузинского после раздела некоторое время проживали с матерью в той же усадьбе, где управляющим служил Шмидт.
Шмидт же воспользовался этим обстоятельством для мести Грузинскому, ограничив последнему свидания с детьми и рассказывая детям о гадости об отце.
Будучи вследствие этого постоянно в напряженном, нервном состоянии при встречах со Шмидтом и с детьми, Грузинский во время одной из этих встреч убил Шмидта, выстрелив в него несколько раз из пистолета.

Плевако, защищая подсудимого, последовательно доказывает отсутствие в его действиях умысла и необходимость их квалификации, как совершенных в состоянии умоисступления.
Он делает упор на чувства князя в момент совершения преступления, на его отношения с женой, на любовь к детям.
Он рассказывает историю князя, касается его отношений со старой матерью, о том, как князь заботился о своей жене и детях. Когда подрос старший сын, князь везёт его в Петербург, в школу. Там он заболевает горячкой.
Князь переживает три приступа, между которыми он успевает вернуться в Москву...
"Нежно любящему отцу, мужу хочется видеть семью. Тут-то князю, ещё не покидавшему кровати, пришлось испытать страшное горе.
Он слышит - больные так чутки - в соседней комнате разговор Шмидта и своей жены: они, по-видимому, перекоряются; но их ссора так странна: точно свои бранятся, а не чужие, то опять речи мирные…, неудобные…
Князь встает, собирает силы…, идёт в спальню жены, когда никто его не ожидал, когда думали, что он прикован к цвоей кровати…
И что же? Милые бранятся - только тешатся: Шмидт и княгиня вместе, нехорошо вместе…
Князь упал в обморок и всю ночь пролежал на полу. Застигнутые разбежались, даже не догадавшись послать помощь больному.
Убить врага тогда, уничтожить его князь не мог, он был слаб… Он только принял в открытое сердце несчастье, чтобы никогда уже не знать с ним разлуки"
.
Далее Плевако утверждает, что он не осмелился бы обвинять княгиню и Шмидта, если бы они просто сбежали, не кичась своей любовью, не оскорбляя больного князя, не вымогая у него денег...
Но княгиня открыто живёт с любовником в своей половине усадьбы. Потом она уезжает, оставляя детей на попечение Шмидта.
Князь разгневан: он забирает детей себе. И тут происходит непоправимое:
"Шмидт, пользуясь тем, что детское белье - в доме княгини, где живет он, с ругательством отвергает требование князя и шлет ответ, что без 300 руб. залогу не даст князю двух рубашек и двух штанишек для детей.
Прихлебатель, наёмный любовник становится между отцом и детьми и смеет обзывать его человеком, способным истратить детское белье, и требует с отца 300 руб. залогу!
Не только у отца, которому это сказано, - у постороннего, который про это слышит, встают дыбом волосы!"

На следующее утро князь видит своих детей в измятых рубашонках:
"Сжалось сердце у отца. Отвернулся он от этих говорящих глазок и - чего не сделает отцовская любовь - вышел в сени, сел в приготовленный ему для поездки экипаж и поехал…
Поехал просить у своего соперника, снося позор и унижение, своих рубашонок для детей своих!
Шмидт же ночью, по показаниям свидетелей, заряжал ружья. При князе был пистолет, но это было привычкой, а не намерением.
Я утверждаю, что его ждала там засада. Белье, отказ, залог, заряженные орудия большого и малого калибра - все говорит за мою мысль.
Князь едет к Шмидту. Конечно, душа его не могла не возмутиться, когда он завидел гнездо своих врагов и стал к нему приближаться...
Вот оно - место, где, в часы его горя и страдания, они - враги его - смеются и радуются его несчастью.
Вот оно - логовище, где в жертву животного сластолюбия пройдохи принесены и честь семьи, и честь его, и все интересы его детей.
Вот оно - место, где мало того, что отняли у него настоящее, отняли и прошлое счастье, отравляя его подозрениями…
Не дай бог переживать такие минуты!
В таком настроении он подходит к своему дому, стучится в дверь. Но его не пускают в собственный дом. Лакей говорит о приказании не принимать.
Князь передает, что ему, кроме детского белья, ничего не нужно.
Но вместо исполнения его законного требования, вместо, наконец, вежливого отказа, он слышит брань, брань из уст полюбовника своей жены, направленную к нему, не делающему со своей стороны никакого оскорбления.
Вы слышали об этой ругани: "Подлец уходи, не смей стучать, это мой дом! Убирайся, я стрелять буду".
Все существо князя возмутилось. Враг стоял так близко и издевался так нагло! О том, что он вооружен, князь мог знать от домашних...
А тому, что он способен на все злое - князь не мог не верить. Он стреляет!
Но, послушайте, господа, было ли место живое в душе его в эту ужасную минуту?
Справиться с этими чувствами князь не мог!
Слишком уж они законны, эти импульсы, например, муж видит человека, осквернившего чистоту его брачного ложа;
отец присутствует при сцене соблазна его дочери;
первосвященник видит готовящееся кощунство, - и, кроме них, некому спасти право и святыню!
В душе их поднимается не порочное чувство злобы, а праведное чувство отмщения и защиты поругаемого права!
Оно - законно, оно свято; не поднимись оно, они - презренные люди, сводники, святотатцы!"

Заканчивая речь, Плевако сказал:
"О, как бы я был счастлив, если бы, измерив и сравнив своим собственным разумением силу его терпения и борьбу с собой, и силу гнёта над ним возмущающих душу картин его семейного несчастья,
вы признали бы, что ему нельзя вменить в вину возводимое обвинение, а защитник его - кругом виноват в недостаточном умении выполнить принятую на себя задачу…"

Присяжные оправдали князя, признав, что преступление было совершено в состоянии умоисступления.

Удовольствие

Раз обратился к нему за помощью один богатый московский купец. Плевако рассказывал:
"Я об этом купце слышал. Решил, что заломлю такой гонорар, что купец в ужас придет. А он не только не удивился, но и говорит:
- Ты только дело мне выиграй. Заплачу, сколько ты сказал, да еще удовольствие тебе доставлю.
- Какое же удовольствие?
- Выиграй дело, - увидишь.
Дело я выиграл. Купец гонорар уплатил. Я напомнил ему про обещанное удовольствие. Купец и говорит:
- В воскресенье, часиков в 10 утра, заеду за тобой, поедем.
- Куда в такую рань?
- Посмотришь, увидишь.
- Настало воскресенье. Купец за мной заехал. Едем в Замоскворечье. Я думаю, куда он меня везет. Ни ресторанов здесь нет, ни цыган. Да и время для этих дел неподходящее. Поехали какими-то переулками. Кругом жилых домов нет, одни амбары и склады. Подъехали к какому-то складу. У ворот стоит мужичонка. Не то сторож, не то артельщик. Слезли.
Купчина спрашивает у мужика:
- Готово?
- Так точно, ваше степенство.
- Веди…
Идем по двору. Мужичонка открыл какую-то дверь. Вошли, смотрю и ничего не понимаю. Огромное помещение, по стенам полки, на полках посуда.
Купец выпроводил мужичка, раздел шубу и мне предложил снять. Раздеваюсь. Купец подошел в угол, взял две здоровенные дубины, одну из них дал мне и говорит:
- Начинай.
- Да что начинать?
- Как что? Посуду бить!
- Зачем бить ее? Купец улыбнулся.
- Начинай, поймешь зачем…
Купец подошел к полкам и одним ударом поломал кучу посуды. Ударил и я. Тоже поломал. Стали мы бить посуду и, представьте себе, вошел я в такой раж и стал с такой яростью разбивать дубиной посуду, что даже вспомнить стыдно.
Представьте себе, что я действительно испытал какое-то дикое, но острое удовольствие и не мог угомониться, пока мы с купчиной не разбили все до последней чашки. Когда все было кончено, купец спросил меня:
- Ну что, получил удовольствие?
Пришлось сознаться, что получил"
.
________________________________________________________
http://www.orator.biz/library/books/rasskazy_pro_plevako/
Tags: закон, история, кунсткамера, россия
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments